Полезно исследовать, в чем состоят естественные стремления законоведного духа. Законоведы призваны играть важную роль в обществе, стремящемся к осуществлению. Каким образом род занятий, которому посвящают себя законоведы, придает аристократический вид их идеям. Случайные причины, препятствующие развитию этих идей. Легкость, с какой аристократия соединяется с законоведами. Выгода, которую деспот мог бы извлечь для себя из законоведов. Каким образом законоведы образуют единственный аристократический элемент, который способен соединяться с естественными элементами демократии. Особенные причины, придающие аристократический характер уму английского и американского законоведа. Американская аристократия находится на адвокатских скамьях и в судейских креслах. Влияние, оказываемое законоведами на американское общество. Каким образом их дух проникает в законодательное собрание, в администрацию и наконец дает самому народу судейские склонности

Посещая американцев и изучая их законы, мы видим, что значение, которое они дали законоведам, и влияние, которое предоставили им в управлении, образуют теперь самый сильный оплот против заблуждений демократии. Этот результат зависит, мне кажется, от общей причины, и ее полезно изучить, поскольку она может также проявиться и в других местах.

В течение последних пятисот лет законоведы были замешаны во все движения европейского политического общества. Они то служили орудиями для разных политических сил, то сами делали эти силы своими орудиями. В Средние века они содействовали расширению королевской власти и с тех пор трудились над ее ограничением. В Англии они тесно соединялись с аристократией, во Франции являлись самыми опасными ее противниками. Повинуются ли законоведы одним внезапным стремлениям данной минуты или же действуют по обстоятельствам, на основании их естественных склонностей, постоянно возобновляющихся? Я бы желал разъяснить себе данный вопрос, потому что, может, именно законоведы призваны играть главную роль в нарождающемся политическом обществе.

Люди, специально занимавшиеся изучением законов, почерпнут в этих занятиях привычку к порядку, известный вкус к форме, инстинктивную склонность к правильной связи мыслей, что делает их противоположными революционному духу и необдуманным стремлениям демократии.

Специальные знания, приобретаемые юристами при изучении законов, дают им право на особенное место в обществе и делают из них как бы привилегированный класс в среде интеллигенции. Каждый день они вновь сознают это превосходство при отправлении своей профессии, они мастера в науке, для всех необходимой, но мало распространенной; они служат посредниками между гражданами, и привычка направлять к цели бессознательные страсти заставляет их относиться с презрением к суждениям толпы. К этому надо добавить, что они составляют сословное целое. Это не значит, что они сговаривались между собой и сообща направлялись к одной цели, но общность занятий и единство образа действий связывают один с другим их умы так же, как интерес мог бы связывать их воли.

Таким образом, в глубине души законоведов находится в скрытом виде доля привычек и склонностей аристократии. Подобно ей, они имеют инстинктивную склонность к порядку, естественную любовь к форме; подобно ей они чувствуют сильное отвращение к действиям толпы и втайне презирают народное правление.

Я не хочу сказать, что эти естественные склонности законоведов настолько сильны, чтобы они связывали их непреодолимым образом. У законоведов, как и у всех людей, преобладает личный интерес и особенно интерес данной минуты.

Бывают такие общества, где люди закона не могут занять в политическом мире положение, подобное тому, которое они занимают в частной жизни; в обществе, организованном таким образом, можно сказать с уверенностью, что они сделаются самыми деятельными агентами революции. Но надо исследовать, происходит ли причина, заставляющая их в этом случае разрушать и изменять, от их постоянного настроения или от случайности. Несомненно, что юристы в значительной мере способствовали низвержению французской монархии в 1789 году. Остается выяснить, действовали ли они так потому, что изучали законы, или из-за того, что не могли участвовать в их составлении.

Пятьсот лет назад английская аристократия становилась во главе народа и говорила от его имени, теперь она поддерживает трон и является защитницей королевской власти. Однако же аристократия имеет свои инстинкты и наклонности.

Надо остерегаться также того, чтобы не принимать отдельных членов какого-нибудь сословия за всю его совокупность.

Во всех свободных правительствах, какова бы ни была их форма, всегда законоведы встречаются в первых рядах всех партий. Это же замечание относится и к аристократии. Почти все демократические движения, волновавшие мир, направлялись людьми, принадлежавшими к высшему классу.

Избранное общество никогда не бывает достаточно для всех честолюбий, заключенных в его среде, в нем порой встречается больше талантов и стремлений, чем случаев их применения, и часто находится много людей, которые, не имея возможности достаточно быстро возвыситься, пользуясь сословными привилегиями, стараются достичь этого, нападая на эти самые привилегии.

Поэтому я не утверждаю, что в некоторые эпохи все законоведы или большинство их непременно являлись защитниками порядка и противниками перемен.

Я говорю, что в обществе, где они бесспорно занимают высокое положение, им принадлежащее, ум их будет консервативным и проявит антидемократический характер.

Когда аристократия закрывает свои ряды для законоведов, то она встречает в них противников тем более опасных, что, находясь ниже ее по богатству и власти, они независимы от нее по своей деятельности и чувствуют себя наряду с ней по образованности.

Но всякий раз, как высшее сословие соглашалось разделить с юристами некоторые из его привилегий, так соединение этих двух классов оказывалось очень удобным, словно они принадлежали к одному семейству.

Я также склонен думать, что для короля всегда легко будет сделать из законоведов самые полезные орудия своей власти.

Существует гораздо большее естественное родство между юристами и исполнительной властью, чем между первыми и народами, хотя случалось часто, что законоведы помогали свергать исполнительную власть; точно так же больше естественного сродства между королем и дворянами, чем между последними и народом, хотя и бывало часто, что высшие классы общества соединялись с прочими для борьбы с королевской властью.

Больше всего законоведы любят порядок в жизни, а важнейшая гарантия порядка – власть. Не следует забывать, что если они ценят свободу, то законность ставят вообще гораздо выше ее. Они боятся меньше тирании, чем произвола, и остаются почти довольны, если законодатель сам отнимает у людей их независимость.

Я думаю, что государь, который ввиду возрастающей демократии старался бы принизить в своем государстве судебную власть и уменьшить политическое влияние законоведов, сделал бы большую ошибку. Он бросил бы сущность власти, чтобы удержать ее тень.

Я не сомневаюсь, что для него было бы полезнее ввести законоведов в правительство. Может быть, что, вручив им деспотизм в форме насилия, он получит его из их рук под видом справедливости и законности.

Демократическое правление благоприятствует политической силе законоведов. Когда богатый человек, дворянин и король исключены из правительства, тогда законоведы входят в него, так сказать, в силу полного права, потому что они представляют собой единственных просвещенных и умелых людей, которых народ может выбрать не из своей среды.

Если по своим представлениям законоведы склоняются на сторону аристократии и монарха, то по интересам они ближе к народу.

Таким образом, они любят правление демократии, не разделяя ее склонностей и не подражая ее слабостям, – двоякая причина для того, чтобы иметь власть через нее и над ней.

Народ в демократии не относится недоверчиво к законоведам, поскольку он знает, что их выгода заставляет их служить его интересам: он слушает их без гнева, потому что не предполагает у них задних мыслей. Действительно, законоведы не желают свергнуть правительство, установленное для себя демократией, но они постоянно стараются дать ему такое направление, которое ему несвойственно, и теми средствами, какие ему чужды. Юрист принадлежит к народу по своим интересам и происхождению, а к аристократии – по своим привычкам и вкусам; он составляет как бы естественную связь между ними, связующее кольцо этой цепи.

Сословие законоведов образует единственный аристократический элемент, который легко может смешиваться с естественными элементами демократии и удачно входить с ними в прочные соединения. Я знаю, какие недостатки бывают присущи юридическому уму; но сомневаюсь, чтобы без этого смешения юридического и демократического духа демократия могла бы долго управлять обществом, и не верю, чтобы в наше время республика могла рассчитывать на сохранение своего существования, если влияние законоведов на дела не будет в ней возрастать по мере увеличения власти народа.

Этот аристократический характер, замечаемый мной в духе законоведов, еще гораздо более четко проявляется в Соединенных Штатах и в Англии, чем в других странах. Это зависит не только от изучения законов английскими и американскими законоведами, но от самой природы законодательства и от положения, занимаемого ими у этих двух народов в качестве посредников и толкователей.

Англичане и американцы сохранили законодательство, основанное на прецедентах, то есть продолжают черпать во мнениях и законных решениях своих предков те мнения, которые они должны иметь по вопросам, касающимся законов, и те решения, которые они должны выносить.

Поэтому у английского или американского законоведа склонность и почтение ко всему старинному почти всегда соединяется с любовью к тому, что правильно и легально.

Это имеет еще другое влияние на умственный склад законоведов и на ход общества.

Английский или американский юрист ищет то, что уже было сделано, французский – то, что следовало бы сделать; одному нужны решения, другому – доказательства.

Когда вы говорите с английским или американским юристом, то удивляетесь тому, как часто он цитирует мнения других и как редко высказывает собственное, тогда как у нас происходит обратное.

Нет такого мелкого дела, которое бы французский адвокат согласился вести без того, чтобы не внести в него собственно ему принадлежащую систему идей; и он будет рассуждать об основных началах законодательства в тех видах, чтобы суд решил передвинуть границу спорного наследства.

Этого рода отречение английского и американского законоведа от собственного понимания ради того, чтобы основываться на понимании предков, этого рода рабство, в котором ему приходится держать свою мысль, должно давать ему в Англии и Америке более несмелые привычки и приучать его к большей неподвижности, чем во Франции.

Наши писаные законы порой бывают не очень понятны, но всякий может их прочитать, тогда как нет ничего темнее для обыкновенного человека законодательства, основанного на прецедентах. Необходимость в специальных юристах, ощущаемая в Англии и Соединенных Штатах, и высокое мнение, составляемое об их знаниях, все больше отделяют их от народа и окончательно образуют из них особый класс общества. Французский юрист – просто ученый человек, но английские или американские законоведы похожи отчасти на египетских жрецов; подобно последним они как бы единственные толкователи тайной науки.

Занимаемое законоведами в Англии и Америке положение оказывает не меньшее влияние на их мнения и обычаи. Английская аристократия, которая позаботилась о привлечении в свою среду всего, что имело с ней какое-нибудь естественное сходство, дала законоведам очень большую долю значения и власти. В английском обществе они если и не занимают первого места, то остаются довольными тем, какое им принадлежит. Они образуют как бы младшую ветвь английской аристократии и с любовью и уважением относятся к своим старшим, хотя и не разделяют с ними всех их привилегий. Таким образом, английские юристы соединяют с аристократическими интересами своей профессии аристократические идеи и вкусы того общества, в котором они живут.

Поэтому именно в Англии выражается рельефнее тот тип законоведов, который я стараюсь изобразить: английский законовед ценит законы не столько по их внутреннему достоинству, сколько по тому, что они стары; и если ему приходится в чем-нибудь изменить их из-за перемен в обществе, созданных временем, то он прибегает к невероятно тонким изворотам, желая убедить себя, что, добавляя нечто к сделанному его отцами, он только развивает их мысль и дополняет их работу. Не надейтесь заставить его признать в себе новатора, он скорее согласится договориться до нелепости, чем взять на себя такое страшное преступление. Именно в Англии родился тот легальный дух, для которого безразлична сущность вещей, а достойна внимания лишь буква, и который способен скорее уклониться от разума и человечности, чем от закона.

Английское законодательство напоминает старинное дерево, на которое законоведы постоянно прививали самые чуждые ему отростки, в надежде, что хотя они и будут давать различные плоды, но по крайней мере они соединят свою листву с листвой поддерживающего их почтенного ствола.

В Америке нет ни дворян, ни литераторов и народ не доверяет богатым, поэтому законоведы образуют собой высший политический класс и наиболее интеллигентную часть общества. Таким образом, они могли бы только потерять от нововведений, это добавляет консервативный интерес к естественной склонности, которую они питают к порядку.

Если бы меня спросили, где я вижу место для американской аристократии, то я бы не задумываясь ответил, что не между богатыми, не имеющими между собой ничего общего, что бы их связывало. Американская аристократия находится на скамьях адвокатов и в креслах судей.

Чем дольше размышляешь о том, что происходит в Соединенных Штатах, тем яснее понимаешь, что сословие законоведов образует в этой стране самый сильный и единственный противовес демократии.

Именно в Соединенных Штатах наблюдаешь, как дух этого сословия по своим качествам – и я бы даже сказал, по недостаткам – способен нейтрализовать пороки, неразрывно связанные с народным правлением.

Когда американский народ бывает опьянен собственными страстями или поддается увлечению своими идеями, то законоведы дают ему почувствовать почти незаметную узду, которая умеряет его и останавливает. Его демократическим инстинктам они противопоставляют свои аристократические склонности, его любви ко всему новому – их суеверное уважение к старине, безграничности его предположений – свои узкие задачи, его презрению к правилам – свой вкус к формальности, наконец его порывистости – свою привычку все делать постепенно и медленно.

Наиболее видными органами, с помощью которых юридическое сословие действует на демократию, являются суды.

Судья – законовед, он независимо от склонности к порядку и правилам, приобретенной им при изучении законов, исчерпывает также любовь к устойчивости в несменяемости своей должности. Его юридические познания уже обеспечивают ему высокое место между людьми, его политическая власть окончательно выделяет его в особый разряд и дает ему склонности, свойственные привилегированным классам.

Будучи вооружен правом объявлять законы противными конституции, американский судья постоянно проникает в сферу политических дел[193]. Он не может заставить народ издать законы, но по крайней мере заставляет его не быть неверным собственным законам и оставаться согласным с самим собой.

Известно, что в Соединенных Штатах существует тайное стремление, направляющее народ к уменьшению значения судебной власти; в большинстве конституций отдельных штатов есть правило, что по требованию обеих палат правительство может отнять у судей их места. Некоторые конституции допускают выбор членов судов и подвергают их частому переизбранию. Смею предположить, что рано или поздно эти нововведения будут иметь пагубные результаты и что когда-нибудь увидят, что, уменьшив таким образом независимость судов, нанесли вред не одной судебной власти, но и самой демократической республике.

Впрочем, не надо думать, что в Соединенных Штатах законоведный дух ограничивался исключительно пределами судебных помещений, – он распространяется гораздо дальше.

Составляя единственный образованный класс, к которому народ не чувствует недоверия, законоведы являются призванными к занятию большинства общественных должностей. Они наполняют собой законодательное собрание и стоят во главе различных отраслей администрации, следовательно, имеют большое влияние как на составление закона, так и на его исполнение. Законоведы, однако, вынуждены уступать увлекающему их потоку общественного мнения, но легко найти указания на то, что бы они сделали, если были бы свободны. Американцы, внесшие столько обновлений в свои политические законы, внесли – и то с большим трудом – лишь самые незначительные изменения в гражданские законы, хотя многие из последних противоречат их общественному строю. Это происходит оттого, что в вопросах гражданского права большинство всегда вынуждено основываться на мнении юристов, а американские юристы, если им предоставлена свобода действия, не делают нововведений.

Для француза странно слышать в Соединенных Штатах жалобы на дух застоя законоведов и на их предубеждения в пользу того, что уже установлено.

Влияние законоведного духа простирается еще далее тех определенных границ, которые сейчас мной указаны.

В Соединенных Штатах нет почти ни одного политического вопроса, который рано или поздно не разрешился бы в судебный вопрос; от этого происходит необходимость для всех партий в своей ежедневной полемике заимствовать из судебной сферы ее идеи и выражения. Кроме того, так как часть общественных деятелей занимают или ранее занимали судебные должности, то они переносят в заведывание общественными делами свойственные им обычаи и образ мыслей. Учреждение присяжных окончательно знакомит с ними все классы общества. Таким образом, судебный язык становится обыденным языком; юридический дух, зародившийся в учебных заведениях и судах, постепенно распространяется и вне их; он, так сказать, проникает во все общество, нисходя до последних его слоев, и наконец весь народ отчасти приобретает судейские привычки и склонности.

Законоведы образуют в Соединенных Штатах такую силу, которую мало боятся и почти не замечают, она не имеет своего знамени, с гибкостью применяется к требованиям времени и без сопротивления следует за всеми движениями общественного организма. Но она охватывает все общество, проникает во все классы, втайне перерабатывает его, действуя на него постоянно, хотя незаметно для него самого, и заканчивает тем, что придает ему форму, согласную с ее желаниями.