Труднее представить политическую деятельность, доминирующую в Соединенных Штатах, чем встречаемые в них свободу и равенство. Великое движение, постоянно волнующее законодательные учреждения, есть лишь эпизод или продолжение этого всеобщего движения. Трудность для американца заниматься только собственными делами. Политическая агитация распространяется в гражданском обществе. Активность промышленной деятельности американцев обусловлена отчасти этой причиной. Косвенные выгоды, извлекаемые обществом из демократического правления

Когда из свободной страны прибываешь в другую, не свободную, то поражаешься самым необыкновенным зрелищем: там всюду были деятельность и движение, здесь все кажется спокойным и неподвижным. В одной стране только и речи, что об улучшениях и прогрессе; в другой можно сказать, что общество, словно получившее все блага, желает лишь спокойствия, чтобы ими наслаждаться. Однако та страна, которая мечтает стать счастливой, бывает более богатой и преуспевающей, чем та, которая довольна своей участью. Наблюдая ту и другую, с трудом понимаешь, каким образом в первой ежедневно появляется столько новых потребностей, тогда как во второй их совсем мало.

Если это замечание можно применить к тем свободным странам, которые сохранили монархический образ правления, и к тем, где господствует аристократия, то оно еще более применимо к демократическим республикам. В них не одна уже только часть народа предпринимает действия для улучшения положения общества, весь народ берется за это. Дело идет уже об удовлетворении нужд и удобств не одного класса, а всех классов одновременно.

Легко представить безграничную свободу, которой пользуются американцы; можно составить понятие и об их крайнем равенстве, но чего нельзя понять, не увидев лично, это политической деятельности, господствующей в Соединенных Штатах.

Лишь только вы высаживаетесь на американскую землю, как чувствуете, что находитесь посреди какой-то суматохи; смутный гул подымается со всех сторон; тысячи голосов одновременно долетают до вашего слуха, и каждый из них служит выражением какой-нибудь общественной потребности. Все вокруг вас движется: здесь народ из одной общины собрался, чтобы решить, нужно ли строить церковь; там хлопочут о выборе представителя; дальше выборные люди спешат в город, чтобы решить вопрос о местных улучшениях; в другом месте деревенские земледельцы бросают свою пашню, чтобы обсудить проект дороги или школы. Иные граждане собираются с единственной целью заявить, что они не одобряют деятельности правительства, тогда как другие сходятся для того, чтобы провозгласить, что теперешние члены правительства – отцы отечества. А вот еще люди, которые, считая пьянство главным источником бедствий государства, вступают в торжественное соглашение с целью подавать примеры трезвости[184].

Великое политическое движение, постоянно волнующее американские законодательные учреждения, и единственное, которое заметно извне, представляет собой только эпизод или продолжение того всеобщего движения, которое, возникая в последних рядах народа, постепенно распространяется на все классы граждан. Невозможно с большим трудом зарабатывать себе счастье.

Трудно сказать, какое место занимают политические заботы в жизни обитателя Соединенных Штатов. Вмешиваться в управление обществом и говорить об этом составляет самое важное дело и, так сказать, единственное удовольствие, известное американцу. Это заметно даже в самых мелких привычках его жизни: даже женщины часто являются на публичные собрания и, слушая политические речи, отдыхают от домашних забот. Клубы для них до известной степени заменяют спектакли. Американец не умеет беседовать, он ведет спор, он не говорит просто, а рассуждает и доказывает. В разговоре с вами он всегда как будто обращается к собранию, и если случайно разгорячится, то скажет «господа», обращаясь к своему собеседнику.

Во многих странах люди неохотно принимают политические права, даруемые им законом. Занимать их общими делами – значит, как будто отнимать у них время, и они часто замыкаются в узком эгоизме, для которого точными границами служат четыре канавы с забором вдоль их.

Напротив, если бы американцу пришлось заниматься одними собственными делами, то у него была бы отнята половина его жизни, он почувствовал бы в ней как бы бесконечную пустоту и сделался невероятно несчастным[185].

Я убежден, что если когда-нибудь деспотизму удастся обосноваться в Америке, то для него еще труднее будет одолеть привычки, порожденные свободой, чем превозмочь самую любовь к свободе.

Это постоянно возрождающееся волнение, внесенное демократическим правлением в политическую сферу, переходит затем и в гражданское общество. Взяв все в расчет, я не знаю, не составляет ли это самого главного преимущества демократического правления, так что хвалю его гораздо больше за то, что оно заставляет делать, чем за то, что само делает.

Несомненно, что народ часто плохо управляет общественными делами, но он не может участвовать в них без того, чтобы ум его не вышел из своей обыкновенной рутины. Человек из народа, призванный к управлению обществом, получает уважение к себе. Так как он становится властью, то просвещенные умы служат его уму. К нему постоянно обращаются, чтобы найти в нем опору, и, стараясь обмануть его разными способами, тем самым учат его. В политике он принимает участие в таких предприятиях, которые не задумал, но которые прививают ему вкус к предприятиям вообще. Ему каждый день указывают, какие новые улучшения нужно сделать в общем имуществе, и в нем возникает желание улучшить собственное имущество. Может, он не станет ни добродетельнее, ни счастливее, но будет просвещеннее и деятельнее своих предшественников. Я не сомневаюсь, что демократические учреждения в связи с физической природой страны составляют причину, если не прямую, как говорят многие, то косвенную, того удивительного промышленного движения, которое замечается в Соединенных Штатах. Оно создается не законами, но народ, принимая их, учится производить его.

Когда противники демократии утверждают, что один делает лучше то, за что он берется, чем правительство всех, то мне кажется, что они правы. Правительство одного, предполагая в том и другом случае равенство знаний, последовательнее, чем множество людей: оно выказывает больше настойчивости, общего понимания, совершенства в подробностях и верный взгляд при выборе людей. Те, кто отрицает это, никогда не видали демократической республики или судят на основании немногих примеров. Демократия, даже в том случае, когда она поддерживается местными обстоятельствами и настроением народа, не имеет того глазомера, который позволил бы ей установить в правительстве административную правильность и методический порядок; это правда. Демократическая свобода не выполняет каждой из своих задач с таким совершенством, как интеллигентный деспотизм; часто она бросает их прежде, чем они дали плод, или берется за предприятия рискованные и опасные. Но в окончательном результате она производит больше, она не так хорошо выполняет каждое дело, но она больше делает их. При ее господстве не то хорошо, что делает общественная администрация, а то, что происходит без нее и вне ее. Демократия не дает народу самого искусного правительства, но она делает то, чего не в силах часто создать и самое искусное правительство; она распространяет по всему общественному организму беспокойную деятельность и выступающие от избытка наружу силу и энергию, которых без нее никогда не бывает, но которые при сколько-нибудь благоприятных обстоятельствах могут производить чудеса. В этом заключаются ее важные преимущества.

В этом веке, в котором судьбы христианского мира находятся как бы в неопределенном положении, одни спешат нападать на демократию, как на враждебную силу, пока она еще в периоде роста, другие уже поклоняются ей, как новому богу, выходящему из ничего; но ни те ни другие не вполне близко знакомы с предметом их ненависти или их стремлений; они борются впотьмах и наносят друг другу лишь случайные удары.

Чего требуете вы от общества и от общественного правительства? Это надо обсуждать.

Хотите ли вы дать человеческому уму известную высоту, широкий взгляд на земные дела? Хотите ли вы внушить людям презрение к земным благам? Желаете ли вы вызвать или поддержать глубокие убеждения и подготовить способность к самопожертвованию?

Или для вас дело состоит в том, чтобы смягчить нравы, улучшить обращение, создать процветание искусств? Хотите ли вы поэзии, грома, славы?

Предполагаете ли вы организовать народ таким образом, чтобы он мог иметь сильное воздействие на все другие? Предназначаете ли вы его для великих предприятий и для того, чтобы оставить свой след в истории, каковы бы ни были результаты его усилий?

Если такова, по вашему мнению, главная задача, которую должны иметь в виду люди, действующие в обществе, то откажитесь от демократического правления – оно не привело бы вас верно к цели.

Но если вы находите важным обратить умственную и моральную деятельность человека на нужды материальной жизни и употребить ее на создание материального благосостояния; если рассудок кажется вам полезнее для людей, чем гений; если ваша задача состоит в создании не геройских доблестей, а мирных привычек; если для вас легче видеть пороки, чем преступления, и вы предпочитаете, чтобы было меньше великих деяний, с условием чтобы меньше было и великих злодейств; если вместо того, чтобы действовать в среде блестящего общества, для вас достаточно жить в среде общества благоденствующего; если, наконец, главная цель правительства заключается, по вашему мнению, не в том, чтобы дать всей совокупности нации как можно более силы и славы, а в том, чтобы каждому из отдельных лиц, составляющих нацию, дать возможно большее благосостояние и избавить его от нищеты, тогда уравнивайте общественное положение людей и способствуйте правлению демократии.

Если уже не время выбирать и сила высшая, чем сила человека, увлекает вас, не спрашивая вашего желания, в сторону одного из двух правлений, то старайтесь по крайней мере получить от него все то позитивное, что оно может дать; и зная его хорошие стремления, как и его дурные склонности, приложите усилия к тому, чтобы развить первые и ограничить последние.