Уважение американцев к закону. Отеческая любовь, которую они к нему испытывают. Личная заинтересованность каждого в увеличении силы закона

Не всегда практически удобно призывать весь народ к прямому или косвенному участию в составлении законов, но нельзя отрицать, что когда это исполнимо, то закон приобретает от этого большой авторитет. Это народное происхождение, которое порой вредит достоинству и мудрости законов, чрезвычайно увеличивает их могущество.

В выражении воли всего народа есть необыкновенная сила. Когда она проявляется явно, то воображение даже тех, кто хотел бы с ней бороться, оказывается как бы подавленным ею.

Эта истина хорошо известна всем партиям.

Поэтому всюду, где только возможно, они оспаривают правильность счета большинства. Если они не получили его в среде тех, кто вотировал, то считают его за собой в среде тех, кто воздержался от подачи голоса, а если и там большинство ускользает от них, то они снова находят его в среде тех, кто не имел права голосовать.

В Соединенных Штатах, за исключением рабов, прислуги и неимущих, содержимых за счет общин, нет никого, кто бы ни был избирателем и кто бы в силу этого не участвовал косвенно в составлении законов. Значит, тем, кто намерен идти против этих законов, остается сделать одно из двух: или изменить мнение нации, или презреть ее волю.

К этой первой причине нужно присоединить другую, еще более непосредственную и серьезную: в Соединенных Штатах каждый имеет личную выгоду в том, чтобы все повиновались закону, потому что тот, кто теперь не находится в составе большинства, завтра может оказаться в его рядах, так что ему придется требовать для выражения своей воли такого же уважения, какое он оказывает теперь выражению воли законодателя. Поэтому, как бы ни был плох закон, житель Соединенных Штатов подчиняется ему не только как созданию большинства, но и как своему собственному. Он смотрит на него как на договор, в котором состоит участником.

Вследствие этого в Соединенных Штатах мы не видим многочисленной и всегда беспокойной толпы, которая, считая закон своим естественным врагом, смотрит на него лишь со страхом и подозрением. Невозможно, напротив, не заметить, что все классы выказывают большое доверие к законам, управляющим страной, и испытывают к ним нечто вроде отеческой любви.

Я ошибаюсь, говоря «все классы». Поскольку в Америке европейская лестница властей поставлена наоборот, то богатые находятся в положении европейских бедных; они-то часто и опасаются закона. Я говорил уже, что реальное преимущество демократического правления заключается не в том, что оно охраняет интересы всех, как это порой утверждали, но в том, что оно покровительствует интересам наибольшего числа. В Соединенных Штатах, где управляют бедные, богатые всегда могут опасаться, что бедные употребят свою власть во зло против них.

Это настроение умов в среде богатых может возбуждать глухое недовольство, но оно не производит в обществе насильственных потрясений, потому что та же причина, какая мешает богатому оказывать доверие к законодателю, не позволяет ему и презирать его требования. Он не делает законов, потому что он богат, и не смеет их нарушить по причине своего богатства. В цивилизованных нациях бунтуют лишь те, кому нечего терять. Таким образом, если законы демократии не всегда бывают достойны уважения, то почти всегда уважаются, так как те, кто вообще нарушает законы, не могут не слушаться тех законов, которые они сами установили и которыми они сами пользуются, а те, для кого было бы выгодно их нарушение, по своему характеру и положению склонны подчиняться всякой воле законодателя. Впрочем, народ в Америке повинуется закону не только потому, что он его создал, но и потому, что он может его изменить, если случайно он неприятен ему. Сначала он подчиняется ему как злу, самим им на себя возложенному, а потом как злу преходящему.