Нет великих народов, не имеющих понятия о правах. Как дать народу понятие о правах. Уважение к правам в Соединенных Штатах. Откуда оно происходит

После общей идеи добродетели я не знаю другой, более прекрасной, чем идея права, или, лучше сказать, эти две идеи совпадают. Идея права есть не что иное, как идея добродетели, внесенная в политический мир.

На основании идеи права люди определили, что такое распущенность и тирания. Наученный ею, всякий мог быть независимым без надменности и послушным без низости. Человек, подчиняющийся грубой силе, покоряется и унижается; но когда он подчиняется праву власти, признаваемому им за другим себе подобным, то он, так сказать, возвышается даже над тем, кто ему приказывает. Нет великих людей без добродетели, без уважения к праву не бывает великого народа и общества, так как что такое собрание существ, обладающих разумом и умственными способностями, для которых единственной связью была бы сила?

Я спрашиваю себя, какое в настоящее время существует средство внушить людям идею права и сделать ее для них, так сказать, наглядной, и вижу только одно, состоящее в предоставлении им мирного пользования определенными правами. Это видно на детях, они ведь тоже люди, только не имеющие силы и опыта. Когда ребенок начинает двигаться посреди внешних предметов, то инстинкт направляет его к тому, чтобы взять себе все, что ему попадается под руку. Он не имеет понятия о том, чтобы что-нибудь, хотя бы самое существование, могло быть собственностью другого; но по мере того, как ребенок сознает цену вещей и выясняет, что и у него самого могут их отнять, он делается более осмотрительным и наконец начинает уважать себе подобных за то, чтобы они уважали его.

Что происходит у ребенка с его игрушками, то впоследствии происходит у взрослого человека относительно всех предметов, ему принадлежащих. Почему в Америке, стране по преимуществу демократической, никто не высказывает против собственности вообще тех жалоб, которые часто раздаются в Европе? Очевидно, потому, что в Америке нет пролетариев. Поскольку каждый имеет частную собственность, требующую защиты, то каждый и признает в принципе право собственности.

В политическом мире происходит то же самое. В Америке человек из народа имеет высокое представление о политических правах, потому что он сам пользуется ими. Он не нарушает чужих прав, чтобы другие не нарушали его прав. И тогда как в Европе этот человек не признает даже верховной власти, американец безропотно подчиняется власти самого мелкого из своих чиновников.

Эта истина проявляется даже в самых мелких деталях жизни народов. Во Франции есть мало удовольствий, в которых бы участвовали одни высшие классы общества, бедный принимается почти всюду, куда может войти богатый. Потому он и ведет себя прилично и относится с уважением ко всему тому, чем он пользуется вместе с богатым. В Англии, где богатство пользуется привилегией веселья, как и монополией власти, жалуются на то, что когда бедняку удастся тихонько пробраться в помещение для удовольствий богатых, то ему нравится портить там все, без надобности. Что ж этому удивляться, когда приняты меры, чтобы он не терпел от этого никакого убытка?

Демократическое правление проводит понятие о политических правах в сознание последнего из граждан, подобно тому как разделение имуществ даст всем людям понятие об общем праве собственности. Это в моих глазах составляет одну из главных его заслуг.

Я не утверждаю, что это легкое дело – научить всех людей пользоваться политическими правами, я говорю только, что, когда это возможно, результаты, получаемые от него, велики.

И добавляю, что если в какой-нибудь век должен быть предпринят подобный опыт, то именно в наш.

Разве вы не видите, что религии движутся к упадку, а понятие о божественном праве исчезает? Не замечаете ли вы, что нравы портятся и вместе с ними теряется и моральное понятие о праве?

Не усматриваете ли вы, что со всех сторон верования уступают место рассуждениям, а чувства – расчетам? И если посреди этого всеобщего потрясения вам не удастся связать идею права с личным интересом, который один представляет собой как бы неподвижную точку в человеческом сердце, то что останется у вас для управления миром, кроме страха?

Поэтому, когда мне говорят, что законы слабы, а управляемые беспокойны, что страсти сильны, а добродетель бессильна, и что при подобных условиях не следует думать об увеличении прав демократии, то я отвечаю, что именно вследствие данных причин и надо думать об этом. И я полагаю, что правительства еще более заинтересованы в этом, чем общество, потому что правительства погибают, а общество не может умереть. Впрочем, я не хочу злоупотреблять примером Америки.

В Америке народ получил политические права в такую эпоху, когда ему трудно было сделать из них дурное употребление, потому что граждан было немного и нравы их были просты. Увеличившись в числе, американцы не увеличили, так сказать, прав демократии, а скорее только расширили пространство ее действия.

Нельзя сомневаться в том, что момент предоставления политических прав народу, лишенному их до тех пор, есть момент кризиса, часто необходимого, но всегда опасного.

Ребенок убивает, когда он не знает цены жизни; он отнимает чужую собственность, пока не сознает, что и у него ее могут отнять. Человек из народа в момент предоставления ему политических прав находится по отношению к ним в таком же положении, в каком ребенок находится относительно всей природы, так что к нему в этом случае можно применить знаменитое изречение: homo puer robustus (малый крепкий, но злонравный).

Эта истина открывается в самой Америке. В тех штатах, где граждане раньше всего получили свои права, они лучше всего и умеют ими пользоваться. Нужно постоянно помнить: нет ничего более способного производить чудеса, как искусство быть свободным, но и нет ничего сложнее, как обучение свободе. В ином положении находится деспотизм. Он является часто целителем всех претерпеваемых бедствий, опорой справедливости, защитником угнетенных и основателем порядка. Народы засыпают во временном благополучии, а когда просыпаются, то оказываются несчастными. Свобода, наоборот, возникает обычно в бурю, она с трудом устанавливается посреди гражданских распрей, и ее благодеяния познаются только после долгого ее существования.