Во время своего пребывания в Соединенных Штатах я заметил, что демократический общественный строй, подобный тому, который существует у американцев, мог бы представить чрезвычайные удобства для установления деспотизма, а по возвращении в Европу я увидел, как большинство наших правителей уже воспользовалось идеями, чувствами и потребностями, порождаемыми этим самым общественным строем, чтобы распространить пределы своей власти.

Это привело меня к убеждению, что, может, христианские народы кончат тем, что будут переносить какой-нибудь гнет, подобный тому, под давлением которого находились когда-то многие народы древности.

Более обстоятельное исследование данного предмета и пять лет новых размышлений не уменьшили моих опасений, но изменили их содержание.

В прошедшие века никогда не было такого самодержавного и могущественного государя, который вздумал бы сам, без содействия второстепенных властей, управлять всеми частями большой империи; не было и такого, кто пытался бы всех своих подданных без различия подчинить подробностям однообразных правил, или который снизошел бы до управления и руководства каждым из них. Идея подобной задачи никогда не представлялась человеческому уму, и если бы какой-нибудь человек и представил ее, то недостаточность знаний, несовершенство административных способов и особенно естественные препятствия, возникающие от неравенства состояний, скоро остановили бы его при исполнении такого обширного замысла.

Во время величайшего могущества цезарей мы видим, что различные народы, населявшие римский мир, сохраняли еще различие в обычаях и нравах. Большая часть провинций, хотя и подчиненных одному монарху, управлялась каждая особо; в них было множество сильных и деятельных городских общин, и, хотя все управление империей было сосредоточено в руках одного императора, остававшегося всегда, когда было нужно, главой всех дел, но частности общественной и личной жизни обычно ускользали из-под его контроля.

Правда, императоры владели огромной властью, не имевшей никакого противовеса, которая давала им возможность свободно предаваться самым странным наклонностям и для удовлетворения их применять все средства государства; часто случалось, что они злоупотребляли этой властью для того, чтобы по своему произволу лишить какого-нибудь гражданина имущества или жизни. Тирания их была чрезвычайно тяжела для некоторых, но она не распространялась на многих. Она имела в виду лишь главные и более важные предметы и оставляла в стороне все прочее; она была жестока, однако ограниченна.

Если бы деспотизм установился у современных демократических наций, то он, по-видимому, имел бы иной характер: он был бы шире распространен и более мягок и унижал бы людей, не мучая их.

Я не сомневаюсь в том, что в такие века просвещения и равенства, как наши, верховные правители могут легче соединить в своих руках всю общественную власть и более часто и глубоко проникать в сферу личных интересов, чем мог это сделать кто-нибудь из правителей в древности. Но то же самое равенство, облегчающее деспотизм, в то же время и ослабляет его; мы видели, что по мере того как люди становятся более сходными и равными, общественные нравы делаются мягче и человечнее. Когда ни один гражданин не имеет ни большой силы, ни крупного богатства, то для тирании не оказывается ни случая, ни места действия. Поскольку богатства у всех незначительны, то страсти сдержанны, воображение ограниченно, удовольствия просты. Эта общая умеренность делает умеренным и самого верховного властителя и удерживает в известных пределах беспорядочные порывы его желаний.

Независимо от этих причин, возникших из самой природы общественного строя, я мог бы присоединить к ним многие другие, взяв их вне моего предмета, но я желаю оставаться в границах, себе поставленных.

Демократические правительства могут проявить насилие и даже жестокость в момент большого возбуждения и опасности, но такие кризисы будут редки и непродолжительны.

Когда я представляю мелкие страсти современных людей, мягкость их нравов, обширность просвещения, чистоту религии, кротость морали, привычку к трудолюбию и порядку, сдержанность, сохраняемую почти всеми ими, как в добродетелях, так и в пороках, то я не боюсь того, что они в своих вождях встретят тиранов, – скорее они найдут в них опекунов.

Я думаю поэтому, что тот вид угнетения, который угрожает демократическим народам, не будет похож ни на что бывшее до него в мире; наши современники не могли бы найти его образа в своих воспоминаниях. Я и сам напрасно ищу выражение, которое бы точно воспроизводило его идею, существующую в моем уме, и заключало бы ее в себе; старинные слова «деспотизм» и «тирания» не подходят к этому понятию, и так как вследствие его новизны я не могу его назвать, то надо постараться дать ему определение.

Я желаю представить, в каком новом образе деспотизм мог бы явиться в мире: я вижу бесчисленную толпу людей подобных и равных, которые без устали кружатся на одном месте для добывания себе мелких и пошлых наслаждений, служащих для наполнения их души. Каждый из них сторонится от других и остается как бы чуждым участи остальных, так что его дети и личные друзья одни составляют для него все человечество; прочих же своих сограждан он не видит, хотя и находится рядом с ними; он касается их и не чувствует их присутствия; он существует лишь сам по себе и для себя, и если у него остается еще семья, то по крайней мере можно сказать, что у него уже нет отечества.

Над этими людьми возвышается огромная покровительствующая власть, берущая на себя обеспечение их пользования жизнью и наблюдение за их судьбой. Власть эта абсолютна, способна входить в частности, правильна, предусмотрительна и кротка. Она была бы похожа на родительскую власть, если бы ее задачей было, как у последней, подготовка людей к возрасту мужества, но она, напротив, старается навсегда удержать их в детстве. Она любит, чтобы граждане веселились, лишь бы они только и думали о веселье. Она охотно трудится для их счастья, но желает быть его единственным устроителем и наставником; она заботится об их безопасности, предусматривает их потребности и обеспечивает их удовлетворение, облегчает их удовольствия, ведет их важнейшие дела, руководит их промышленностью, устанавливает правила для их наследования, делит их наследственное имущество; жаль, что она не может совершенно устранить от них беспокойство мыслить и трудность жить.

Таким образом, она делает с каждым днем все менее полезным и более редким применение свободной воли, заключает действие воли в более тесные пределы и постоянно отнимает у каждого гражданина даже возможность располагать самим собой. Равенство подготовило людей ко всему этому, оно предрасположило их к тому, чтобы все это выносить и часто даже считать за благодеяние.

Взяв таким образом в свои могучие руки каждую личность по очереди и переформировав на свой лад, верховная власть простирает свою десницу над целым обществом; она покрывает его сетью мелких правил, сложных, мелочных и однообразных, сквозь которые самые оригинальные умы и сильные характеры не могут пробиться, чтобы стать выше толпы; она не ломает личную волю, но размягчает ее, подчиняет себе и управляет ею; она редко заставляет действовать, но постоянно препятствует действию; она не истребляет, однако не дает зарождаться; не тиранизирует, но затрудняет, теснит, обессиливает, гасит, отупляет и доводит каждую нацию до состояния стада робких и смышленых животных, для которых правительство является пастухом.

Я всегда полагал, что этот вид рабства, упорядоченный, мягкий и спокойный, картину которого я сейчас изобразил, может лучше, чем обычно думают, быть соединен с некоторыми из внешних форм свободы, и что для него не было бы невозможным установиться даже под сенью верховного народовластия.

Современники наши постоянно терзаются двумя противодействующими друг другу страстями: они чувствуют потребность в руководстве и желают оставаться свободными. Не будучи в состоянии уничтожить ни тот ни другой из этих противоположных инстинктов, они пытаются удовлетворить их оба. Они изобретают власть единую, покровительствующую и всемогущую, но избираемую гражданами. Они соединяют вместе централизацию и верховную власть народа, и это дает им временное успокоение. Они утешают себя тем, что хотя и состоят под опекой, но сами выбирают себе опекунов. Каждый соглашается быть привязанным, поскольку видит, что цепь его находится в руках не одного человека или отдельного класса, а самого народа.

При этой системе граждане на короткое время выходят из зависимости, чтобы назначить себе господина, а потом снова в нее возвращаются.

В наше время есть много людей, которые легко уживаются с такого рода компромиссом между административным деспотизмом и верховным народовластием и которые полагают, будто они достаточно обеспечат свободу личности, отдав ее во власть нации. Для меня гораздо менее важно, какой будет господин, чем повиновение ему.

Впрочем, я не буду отрицать, что такого рода устройство предпочтительнее того, которое, сосредоточив всю власть, передало бы ее в руки безответственного человека или класса. Из всех различных форм, в которых мог бы проявиться демократический деспотизм, последняя была бы, конечно, самой худшей.

Когда представитель верховной власти избирается и над ним существует наблюдение законодательной власти, действительно избирательной и независимой, то гнет, испытываемый от него отдельными личностями, бывает порой сильнее, но он никогда не имеет такого унизительного характера, потому что тогда каждый гражданин, если его стесняют или доводят до бессилия, может еще представить, что и повинуясь, он подчиняется только самому себе и что он приносит все свои желания в жертву одному из них.

Я также понимаю, что когда верховная власть представляет собой нацию и зависит от нее, то силы и права, отнимаемые у каждого гражданина, идут на пользу не только главе государства, но и самому государству, так что частные лица тоже получают выгоду от пожертвования ими обществу своей независимости.

Значит, созданием национального представительства можно уменьшить зло, причиняемое чрезмерной централизацией, но не уничтожить его.

Я хорошо понимаю, что таким образом сохраняется участие личности в самых важных делах, но оно тем не менее уничтожается в мелких и частных. Забывают, что именно в частностях-то и бывает опаснее всего порабощать людей. Я был бы склонен думать, что свобода менее необходима в крупных вещах, чем в более мелких, если бы только я предполагал, что когда-нибудь можно быть уверенным в сохранении одной, не обладая другой.

Зависимость в мелких делах проявляется ежедневно и дает себя чувствовать всем гражданам без различия. Она не приводит их в отчаяние, однако постоянно затрудняет их и заставляет отказываться от собственной воли. Она ослабляет таким образом их ум и обессиливает душу, тогда как повиновение, требующееся только в немногих, очень важных, но редких обстоятельствах, лишь время от времени заставляет сознавать свою подчиненность, тяжесть которой ощущается лишь некоторыми людьми. Напрасно будете вы поручать этим самым гражданам, кого вы сделали столь зависимыми от центральной власти, выбирать представителей этой власти; это столь важное, но и столь кратковременное и редкое пользование своей свободной волей не помешает им потерять способность думать, чувствовать и действовать самостоятельно и постепенно падать ниже уровня человечества.

Я должен добавить, что скоро они сделаются неспособными пользоваться и тем великим и единственным правом, какое у них останется. Демократические народы, которые ввели свободу в политическую сферу и в то же время усиливали деспотизм в сфере административной, пришли к удивительным странностям. Когда надо вести мелкие дела, для которых достаточно простого здравого смысла, они признают граждан неспособными к этому; когда же речь идет об управлении всем государством, то они этим же гражданам дают огромные права; они делают из них поочередно, то игрушку верховной власти, то ее господина, ставя их то выше королей, то ниже всякого человека. Испробовав различные избирательные системы и не найдя ни одной, которой они были бы довольны, они удивляются и продолжают искать еще, как будто бы замечаемое ими зло не гораздо больше зависело от устройства самой страны, чем от устройства избирательных собраний.

Трудно понять, каким образом люди, утратившие привычку руководить самими собой, могли бы успешно сделать выбор тех, кто должен быть их руководителем; невозможно поверить, чтобы либеральное, энергичное и разумное правительство когда-нибудь могло произойти из выбора, сделанного народом, состоящим из рабов.

Конституция, которая была бы республиканской с головы и ультрамонархической во всех остальных частях, всегда казалась мне недолговечным уродством. Пороки правителей и тупоумие управляемых скоро довели бы ее до гибели, и народ, утомленный своими представителями и самим собой, или бы создал более свободные учреждения, или скоро распростерся бы снова у ног одного господина.