Я считаю, что легче всего установить абсолютное и деспотическое правительство у народа, у которого общественные состояния равны, и полагаю, что если подобное правительство раз было бы установлено у такого народа, то оно не только притесняло бы людей, но с течением времени отнимало бы у каждого из них многие из главнейших свойств, присущих человеку.

Поэтому мне кажется, что деспотизма всего больше следует опасаться в демократические времена.

Я думаю, что во всякое время я любил бы свободу, но чувствую стремление боготворить ее в наши времена.

С другой стороны, я убежден, что все те, кто в наступающие века будет пытаться основать свободу на привилегиях и аристократии, не достигнут своей цели. Все, кто захочет привлечь и удержать власть в среде одного класса, обречены на неудачу. В наше время не существует верховного правителя, до такой степени сильного и опытного, чтобы он мог основать деспотизм, восстановив постоянные различия между своими подданными; нет и такого мудрого и могущественного законодателя, который был бы в состоянии сохранить свободные учреждения, не сделав равенство своим основным принципом и знаменем. Необходимо, чтобы все те из наших современников, которые хотят создать или охранить независимость и достоинство себе подобных, являлись друзьями равенства, а единственный достойный способ казаться таковыми состоит в том, чтобы быть ими, – от этого зависит успех их святого дела.

Значит, речь идет не о восстановлении аристократического общества, а о том, чтобы получить свободу из среды демократического общества, в котором Бог предназначил нам жить.

Эти две первые истины кажутся мне простыми, ясными и плодотворными и приводят меня к рассмотрению вопроса о том, какого рода свободное правительство может быть установлено у народа, у которого существует равенство общественных состояний.

Из самого устройства демократических наций и их потребностей следует, что у них власть верховного правительства должна быть более однообразна и централизована, проникать глубже и иметь большую силу, тогда как личность должна быть подчиненной и слабой; одна делает больше, другая меньше; такова сила вещей.

Не следует поэтому ожидать, чтобы в демократических странах сфера индивидуальной независимости могла быть когда-нибудь так широка, как в странах аристократических. Но это и не желательно, поскольку в последних общество часто приносится в жертву личности и благосостояние наибольшего числа – величию некоторых людей.

Необходимо и вместе с тем желательно, чтобы центральная власть, управляющая демократическим народом, была активна и сильна. Не в том дело, чтобы ослабить ее или сделать бездеятельной, а чтобы только не позволить ей злоупотреблять своей ловкостью и силой.

Что особенно способствовало сохранению независимости частных лиц во времена господства аристократии, это то, что представитель верховной власти не брал на себя единоличного управления и администрации над гражданами; он должен был предоставить часть этих забот членам аристократии; таким образом, общественная власть, будучи всегда разделена, не давила никогда своей тяжестью и одинаково на каждого человека.

И не только верховный правитель не делал всего сам, но и большая часть исполнителей, действовавших за него, не находилась постоянно в его руках, потому что они получали свою власть не от него, а по праву рождения. Он не мог создать их и уничтожить по собственной прихоти, не мог и подчинить их всех одинаково своим малейшим желаниям. Это опять представляло гарантию для независимости частных лиц.

Я хорошо понимаю, что в наше время нельзя прибегнуть к такому же способу, но вижу заменяющие его демократические методы.

Вместо того, чтобы передать одному верховному правителю всякого рода административную власть, отнимаемую у корпораций и у дворянства, можно ее часть препоручить второстепенным учреждениям, составленным временно из простых граждан. Таким образом свобода частных лиц будет обеспечена надежнее, не уменьшая их равенства.

Американцы, не придающие такой важности словам, как мы, сохранили название «округ» для самого крупного из их административных делений, но они отчасти заменили его провинциальным собранием.

Я соглашусь, что в эпоху равенства, подобную нашей, было бы несправедливо и неразумно учреждать наследственные должности: ничто не препятствует заменить их должностями избирательными. Избрание – такой демократический способ, каким независимость чиновника по отношению к центральной власти охраняется столько же и даже лучше, чем могла это делать наследственность у аристократических народов.

Аристократические страны наполнены богатыми и влиятельными частными лицами, которые умеют со всем справляться сами и которых нельзя легко и тайно притеснять; они-то и поддерживают во власти постоянные привычки умеренности и сдержанности.

Я знаю, что демократические страны не представляют естественным образом подобных лиц, но искусственно в них можно создать нечто подобное.

Я твердо верю, что в мире нельзя вновь создать аристократии, но думаю, что простые граждане, соединяясь в ассоциации, могут образовать органические единицы очень богатые, влиятельные и сильные – одним словом, аристократические личности.

Таким путем можно бы было получить многие политические выгоды, которые даются аристократией, но без ее несправедливостей и опасностей. Политическая, промышленная, торговая ассоциация, даже ученая и литературная, представляет собой просвещенного и могущественного гражданина, которого нельзя подчинить себе по произволу, ни угнетать втайне и который, защищая свои личные права от притязаний власти, тем самым защищает и общую свободу.

Во времена аристократии каждый человек очень тесным образом был соединен со многими из своих сограждан, так что на него нельзя было нападать, не вызывая других прийти к нему на помощь. В века равенства каждый отдельный человек изолирован, у него нет наследственных друзей, от кого он мог бы требовать содействия, нет класса, в сочувствии которого он был бы уверен, его легко отстранить и затем можно безнаказанно попирать ногами. Таким образом, в наше время гражданин, которого притесняют, имеет лишь один способ защиты; он состоит в обращении ко всему народу, а если последний остается глух, то ко всему роду человеческому; для этого у него одно лишь средство – печать. Поэтому свобода печати гораздо важнее для демократических народов, чем для всяких других, она одна исцеляет большую часть тех зол, которые может производить равенство. Последнее ослабляет людей, но печать возле каждого из них помещает оружие, которым и самый слабый может воспользоваться. Равенство отнимает у каждого отдельного человека поддержку его близких, – печать же дает ему возможность призвать к себе на помощь всех его сограждан и всех людей. Печать ускорила прогресс равенства и она же есть одно из лучших средств, служащих для его исправления.

Я думаю, что люди, живущие в аристократии, могут в принципе обойтись без свободы печати, но те, кто живет в демократических странах, не могут этого сделать. Чтобы гарантировать личную независимость последних, я не надеюсь на крупные политические собрания, на прерогативы парламента, на провозглашение верховной власти народа. Все это до известной степени можно примирить с личным рабством, но рабство это не может быть полным при свободе печати. Печать есть по преимуществу демократическое орудие свободы.

Нечто подобное я могу сказать и о судебной власти.

К существу ее относится то, что она занимается частными интересами и охотно обращает внимание на мелкие предметы, а также и то, что она не является сама собой на помощь к угнетенным, но постоянно находится в распоряжении даже самого смиренного из них. Последний, каким бы слабым мы ни представляли его, может всегда заставить судью выслушать его жалобу и дать на нее ответ; это обусловлено основным устройством судебной власти.

Подобная власть может быть особенно применена к потребностям свободы в такое время, когда глаз и рука верховной власти постоянно проникают в самые мелкие детали человеческой деятельности и когда частные лица, будучи слишком слабыми для того, чтобы защищаться собственными силами, в то же время слишком изолированы, чтобы ожидать помощи себе подобных. Сила судебной власти во все времена была лучшей гарантией для личной независимости, но особенно это верно относительно демократических времен, когда права и интересы частных лиц находятся постоянно в опасности, если судебная власть не будет усиливаться и распространяться по мере уравнения состояний.

Равенство внушает людям многие склонности, весьма опасные для свободы, за которыми законодатель всегда должен наблюдать. Я упомяну лишь о важнейших.

Люди, живущие в демократические века, не всегда понимают полезность форм, – они чувствуют к ним инстинктивное пренебрежение. Я в другом месте указал на причину этого. Формы возбуждают в них чувство презрения, а часто и ненависти. Поскольку они обычно стремятся только к тому, что получается легко и быстро, то они неудержимо бросаются на каждый предмет своих желаний; малейшая отсрочка приводит их в отчаяние. Это свойство характера, переносимое ими и в политическую жизнь, настраивает их против форм, которые ежедневно задерживают или отдаляют исполнение которого-нибудь из их замыслов.

Эти неудобства, находимые в формах людьми, принадлежащими к демократиям, есть именно то, что делает формы столь полезными для свободы, так как главное их достоинство состоит в том, что они служат преградой между сильным и слабым, между правящим и управляемым, которая задерживает одного и дает другому время опомниться. Формы делаются все необходимее по мере того, как верховная власть становится деятельнее и сильнее, а частные лица беспечнее и слабее. Поэтому демократические народы естественным образом больше, чем другие, нуждаются в формах и естественно же относятся к ним с меньшим уважением. Данное обстоятельство заслуживает серьезного внимания.

Нет ничего более жалкого, как то гордое презрение, которое большая часть наших современников выказывает по вопросам о формах, потому что самые мелкие вопросы, касающиеся их, приобрели в наше время такую важность, какой они не имели раньше. С ними связаны многие интересы человечества.

Я думаю, что если государственные люди, жившие в аристократические века, могли иногда безнаказанно пренебрегать формами и часто становиться выше их, то нынешние руководители народов должны с уважением относиться к малейшей формальности и не исполнять ее лишь тогда, когда к этому вынуждает их необходимость. В аристократиях уважение к формам доходило до суеверия; нам нужно иметь к ним просвещенное и обдуманное религиозное почтение.

Другая вполне естественная для демократических народов весьма опасная склонность состоит в пренебрежении и недостаточном внимании их к личным правам.

Люди обычно тем более дорожат известным правом и выказывают ему уважение, чем оно важнее и чем дольше они им пользовались. Личные права, существующие у демократических народов, большей частью маловажны, очень недавни и неустойчивы; от этого происходит, что ими часто легко жертвуют и нарушают их почти всегда без угрызения совести.

При этом бывает так, что в то же самое время и в тех же нациях, где люди чувствуют естественное презрение к правам отдельных личностей, права общества расширяются и укрепляются; значит, люди меньше дорожат личными правами как раз тогда, когда было бы особенно необходимо сохранить и защитить то немногое, что от них остается.

Следовательно, истинные друзья свободы и величия человеческого должны в наши демократические времена быть всегда настороже, чтобы быть готовыми воспрепятствовать общественной власти легкомысленно жертвовать частными правами некоторых личностей для общего исполнения своих предначертаний. В такие времена нет столь ничтожного гражданина, которого не было бы опасно позволить притеснять, ни столь маловажных личных прав, которые могли бы безнаказанно быть предоставлены произволу. Причина этого проста: если частное право личности насильственно нарушается в такое время, когда ум людей проникнут важностью и святостью прав, то вред наносится лишь тому, кого лишают его права; но нарушать подобное право в наши дни – это значит вносить глубокое развращение в народные нравы и подвергать опасности все общество, поскольку идея такого рода прав склонна у нас к искажению и исчезновению.

Существуют известные привычки, идеи и пороки, свойственные революционному состоянию общества, которые при долго продолжающейся революции не могут не зародиться и не сделаться общими, каков бы, впрочем, ни был ее характер, цель и место действия.

Когда какая-нибудь нация в течение короткого времени несколько раз меняет правительство, свои мнения и законы, то составляющие ее люди получают наконец вкус к движению и привыкают к тому, что все эти движения производятся быстро, посредством употребления силы. Естественно, что они тогда начинают чувствовать презрение к формам, бессилие которых они каждый день видят, и лишь с нетерпением переносят господство правил, от каких на их глазах было столько уклонений.

Поскольку обыкновенные понятия о справедливости и нравственности становятся уже недостаточными для объяснения и оправдания всех новшеств, ежедневно порождаемых революцией, то люди обращаются к принципу общественной пользы, создают догмат политической необходимости и легко приучаются жертвовать частными интересами и топтать ногами личные права для скорейшего достижения общей цели.

Эти привычки и идеи, которые я назову революционными, потому что все революции производят их, проявляются в среде аристократий так же, как и у демократических народов, но у первых они бывают часто менее сильны и всегда менее прочны, потому что там они встречают привычки, идеи, пороки и недостатки, которые им противоположны. Поэтому они сами собой изглаживаются, как только революция заканчивается и нация возвращается к своим старинным политическим порядкам. Не всегда бывает так в демократических странах, где постоянно можно опасаться того, что революционные стремления, смягчаясь и упорядочиваясь, но не уничтожаясь, могут постепенно превратиться в правительственные нравы и административные привычки.

Я не знаю стран, в которых революции были бы опаснее, чем в странах демократических, так как независимо от временных и случайных зол, которые непременно будут произведены ими, всегда существует вероятность, что они могут создать зло постоянное и, так сказать, вечное.

Я думаю, что бывают честные сопротивления и законные возмущения. Поэтому я не утверждаю, что люди демократического времени никогда не должны делать революций; но полагаю, что они больше, чем другие, имеют причину колебаться, прежде чем решаться на них, и что им лучше стерпеть много неудобств от существующего порядка, чем прибегать к такому опасному лекарству.

Я закончу, высказав общую идею, заключающую в себе не только все частные идеи, выраженные в этой главе, но еще и часть тех, изложение которых составляет цель данной книги.

В аристократические века, предшествовавшие нашему, существовали весьма могущественные люди и очень слабая общественная власть. Представление об обществе было смутным и постоянно терялось среди различных властей, управлявших гражданами. Главные усилия людей того времени должны были склоняться к увеличению и укреплению общественной власти, к расширению и обеспечению ее прав и, наоборот, к ограничению свободы отдельных личностей более тесными пределами и к подчинению частных интересов общественным.

Другие опасности и иные заботы предстоят людям нашего времени.

У большей части новейших наций верховная власть, каково бы ни было ее происхождение, устройство и название, сделалась почти всемогущей, а люди все более спускаются на последнюю степень слабости и зависимости.

В старинных обществах все было различно. Единство и разнообразие не встречались в них нигде. В нашем обществе все грозит сделаться настолько сходным, что особенный облик каждой личности скоро совершенно исчезнет в общей «физиономии». Отцы наши всегда были склонны к злоупотреблению той идеей, что частные права заслуживают уважения, а мы склоняемся к другому преувеличению, что интерес одного лица должен всегда преклоняться перед интересами многих.

Политический мир меняется с этого времени, против новых зол надо искать и новых лекарств.

Установить для общественной власти границы достаточно широкие, но ясные и неизменные; дать частным лицам известные права и обеспечить за ними бесспорное пользование этими правами; сохранить за личностью ту небольшую долю независимости, силы и оригинальности, которые остаются у нее; поднять ее сравнительно с обществом и оказать ей поддержку в ее отношениях к нему – такова, мне кажется, должна быть первая задача законодателя в наступающем для нас веке.

Представители верховной власти нашего времени как будто желают делать с людьми только великие свершения. Я бы хотел, чтобы они подумали о том, как образовать великих людей; чтобы они меньше придавали значения работе и больше работникам и чтобы они постоянно помнили, что народ не может долго оставаться сильным, когда каждый отдельный человек в нем слаб, и что еще не найдено такой общественной формы или политической комбинации, которые могли бы сделать энергичный народ, состоящий из граждан боязливых и вялых.

Я усматриваю у наших современников две противоположные, но одинаково вредные идеи.

Одни видят в равенстве только порождаемые им анархические склонности. Они боятся собственной свободной воли, боятся самих себя.

Другие, менее многочисленные, но более просвещенные, имеют иные взгляды. Рядом с направлением, ведущим от равенства к анархии, они нашли наконец путь, который неудержимо ведет людей к рабству. Они заранее прилаживают свою душу к этому неизбежному рабству, и, надеясь остаться свободными, они уже поклоняются в глубине души грядущему владыке.

Первые отказываются от свободы, поскольку считают ее опасной, вторые признают ее невозможной.

Если бы я имел последнего рода убеждение, то я не написал бы настоящей книги, я бы ограничился тайным сожалением о судьбе моих ближних.

Я желал выставить в ярком свете опасности, которым равенство подвергает человеческую свободу, потому что твердо верю, что эти опасности самые страшные и наименее предвиденные из всех тех, какие заключает в себе будущее. Но я не считаю их непреодолимыми.

Люди, живущие в демократических веках, наступающих для нас, имеют естественную склонность к независимости.

Разумеется, они нетерпеливо переносят всякие правила: неизменность даже того состояния, которое они предпочитают, утомляет их. Они любят власть, но склонны презирать и ненавидеть того, кто ею обладает, и легко ускользают из его рук вследствие самой их малости и подвижности.

Эти инстинкты останутся всегда, потому что они вытекают из общественного строя, который не изменится. Они долго будут препятствовать прочному установлению всякого деспотизма и давать новое оружие каждому новому поколению, которое захочет бороться за человеческую свободу.

Будем же иметь относительно будущего спасительный страх, заставляющий активно бороться, а не тот род вялого и бездеятельного ужаса, который убивает и обессиливает сердца.