Демократическая армия всегда бывает весьма многочисленна по сравнению с народом, из какого она набирается; о причинах этого я скажу далее.

С другой стороны, в демократические эпохи люди почти совсем не посвящают себя военной карьере.

Поэтому демократическим народам скоро приходится отказаться от надежды на добровольное пополнение армии и прибегнуть к принудительному набору. Их положение вынуждает их браться за это последнее средство, и можно заранее сказать, что все они примут его.

Когда военная служба обязательна, бремя ее падает одинаково и без различия на всех граждан. Это опять необходимо вытекает из положения и идей этих народов. Правительство у них может делать почти все, что захочет, лишь бы только оно обращалось ко всем одновременно; если что и вызывает сопротивление, так это не само бремя, а неравенство бремени.

Но раз военную службу несут все граждане, очевидно, что каждый остается в ней немного лет.

Таким образом, по самой природе вещей, солдат находится в армии только временно, тогда как у большинства аристократических наций военная служба есть ремесло, которое солдат избирает или которое на него возлагают на всю жизнь.

Отсюда возникают важные последствия. Среди солдат, составляющих демократическую армию, некоторые привыкают к военной жизни, но большинство приходит под знамена против своей воли и всегда готово разойтись по домам; оно не смотрит на себя как на людей, серьезно посвятивших себя военной службе, а только и думает о выходе из нее.

Эти люди не понимают тех потребностей и лишь наполовину разделяют те чувства, какие порождает военная служба. Они исполняют свои воинские обязанности, но душа их по-прежнему связана с теми интересами и стремлениями, которые наполняли ее в гражданской жизни. Они поэтому не приобретают настроения армии, а скорее приносят в армию и поддерживают здесь настроение общества. У демократических народов именно простые солдаты более всего остаются гражданами. Над ними национальные привычки сохранили всего более силы, общественное мнение – всего более власти. Именно через солдат можно рассчитывать внести в демократическую армию любовь к свободе и уважение к закону, которыми проникнут народ. Обратная ситуация бывает у аристократических народов, где солдаты в конце концов не имеют уже ничего общего со своими согражданами и живут среди них, как иностранцы, нередко как враги.

В аристократических армиях консервативным элементом является офицер, потому что только он сохранил тесную связь с гражданским обществом и никогда не отказывается от мысли рано или поздно снова занять свое место в нем. В демократических армиях по тем же причинам консервативным элементом является солдат.

Наоборот, офицер в тех же демократических армиях часто получает наклонности и желания, не сходные с народом, и это очень понятно.

У демократических народов человек, который становится офицером, разрывает всякую связь с гражданской жизнью. Он оставляет ее навсегда, и ему нет смысла возвращаться к ней. Его настоящее отечество – армия, потому что его делает чем-нибудь только то место, какое он занимает в ней; он разделяет ее участь, возвышается или падает вместе с ней, и все его надежды на будущее заключаются в ней. Поскольку нужды офицера резко отличаются от нужд страны, то может случиться, что он страстно желает войны или готовит переворот, в то самое время, когда народ желает спокойствия и мира.

Однако же есть причины, снижающие его беспокойное и воинственное настроение. Если честолюбие – общее, постоянное явление у демократических народов, то мы уже видели, что оно редко бывает неограниченно. Если человек из низших классов народа прошел ряд низших чинов армии и достиг офицерского чина, то он уже сделал огромный шаг. Он занял прочное положение в кругу высшем, чем прежнее его положение в гражданской жизни, и приобрел права, которые у большинства демократических народов считаются неотъемлемыми[321]. После этого великого усилия он охотно останавливается и желает наслаждаться тем, что приобрел. Боязнь рисковать тем, что он уже имеет, умеряет в нем желание получить то, чего еще у него нет.

Преодолев первое и самое важное препятствие, задерживавшее его успехи, он уже терпеливее мирится с медленностью своего движения. Это охлаждение честолюбия растет по мере того, как он повышается в чине и больше рискует при переменах. Если не ошибаюсь, наименее воинственная и революционная часть демократической армии – это всегда ее глава.

Только что сказанное мной об офицерах и солдатах вовсе не приложимо к многочисленному классу, который во всех армиях занимает среднее место между ними. Я говорю об унтер-офицерах.

Этот класс, который до настоящего века совсем не появлялся в истории, призван, мне кажется, играть важную роль в будущем.

Точно так же, как и офицер, унтер-офицер порвал связи с гражданским обществом; так же, как и первый, он избрал военную службу своим поприщем, и, может быть, еще более, чем офицер, он все свои желания направляет только в эту сторону, но он не достиг еще, как офицер, высокого и прочного положения, где ему можно было бы остановиться и спокойно ожидать дальнейшего повышения.

По самой сущности своей должности, которой он не может изменить, унтер-офицер осужден на безвестное существование, стесненное, затруднительное, непрочное. Он видит только опасности военной службы. Он знает лишения и покорность, которые еще невыносимее опасностей. Настоящие бедствия тем более мучительны для него, что он знает, что устройство общества и армии дает ему возможность избавиться от них. Действительно, не сегодня завтра он может стать офицером. Тогда он повелевает, тогда у него и почести, и независимость, и права, и наслаждения. Этот предмет его надежд не только кажется ему чем-то необъятным, но, пока цель не достигнута, он не может быть уверен, что дойдет до нее когда-нибудь. Его чин не принадлежит ему неотъемлемо, он каждый день зависит от воли его начальников, этого неумолимо требует дисциплина. Легкая ошибка, прихоть могут в одно мгновение отнять у него плоды многолетних трудов и усилий. Пока он не добился желаемого чина, он ничего не сделал. Только тогда он начинает карьеру. Когда таким образом человека постоянно подстрекают его молодость, потребности, страсти, дух его времени, надежды и опасения, то у него неизбежно разгорается отчаянное честолюбие.

Поэтому унтер-офицер желает войны, желает постоянно и во что бы то ни стало; и, если ему отказывают в войне, то он желает переворотов, которые на время уничтожали бы силу законов и во время которых он надеется, воспользовавшись общим беспорядком и политическими страстями, оттеснить своего офицера и занять его место; возможно, что он будет содействовать их возникновению, потому что пользуется большим влиянием среди солдат, благодаря общности происхождения и привычек, хотя и сильно отличается от них по своим желаниям и страстям.

Было бы ошибкой думать, что это различное настроение офицеров, унтер-офицеров и солдат имеет место только в данное время или в данной стране. Его всегда можно будет наблюдать у всех демократических народов.

В любой демократической армии миролюбивое и спокойное настроение народа менее всего заметно в унтер-офицере и полнее представлено в солдате. Солдат и в военную службу принесет силу или слабость народных нравов и явится здесь верным образом народа. Если народ слаб и невежествен, то он легко позволит своим вождям увлечь себя в беспорядки, сам того не замечая и не желая. Народ же просвещенный и энергичный не позволит им изменить порядку.