Те же интересы, опасения, чувства, которые отвлекают демократические народы от революций, заставляют их избегать и войны; воинственный дух и революционный дух ослабевают одновременно и в силу одних и тех же причин.

Постоянно растущее число собственников – друзей мира, увеличение движимого богатства, которое так быстро пожирает война, кротость нравов, мягкость сердца, сострадательность, внушаемая равенством, холодный рассудок, недоступный тем поэтическим и бурным порывам, которые возникают во время войны, – все эти причины соединяются, чтобы заглушить воинственный дух.

Я думаю, что можно принять за общее и постоянное правило, что у цивилизованных народов воинственные страсти будут делаться и реже, и слабее, по мере того как будет усиливаться равенство.

Однако война – это такая случайность, которой подвергаются все народы, наряду с другими и демократические. Как бы эти народы ни любили мир, им необходимо быть готовыми к защите, или, иными словами, содержать армию.

Жителей Соединенных Штатов судьба поставила в исключительно выгодные условия, поместив их в пустынной стране, где они, так сказать, не имеют соседей. Им достаточно нескольких тысяч солдат, но ведь этим они обязаны особенностям Америки, а не демократическому устройству.

Ни равенство, ни порождаемые им нравы и учреждения не избавляют демократического народа от необходимости содержать армию, и его армия всегда имеет огромное влияние на его судьбу. Особенно важно поэтому рассмотреть, какие инстинкты развиваются у составляющих ее людей.

У аристократических народов, особенно у тех, где положение определяется исключительно рождением, в армии оказывается такое же неравенство, как и в народе: офицер – дворянин, солдат – крепостной. Призвание первого – повелевать, второго – повиноваться. В аристократических армиях честолюбие солдата поэтому ограничено очень узкими пределами.

Точно так же и честолюбие офицера имеет свои пределы.

Аристократическое сословие составляет не только ступень иерархии, оно в себе самом заключает целую иерархию; его члены размещаются в известном неизменном порядке: одни выше, другие ниже. Один по рождению призван командовать полком, другой – ротой. Достигнув этого крайнего предела своих надежд, они сами останавливаются и считают себя довольными собственной участью.

У аристократических народов офицер, независимо от своего положения в армии, занимает еще высокое положение в обществе; первое в его глазах почти всегда является только принадлежностью второго; выбирая военную карьеру, дворянин повинуется не столько честолюбию, сколько чувству долга, возлагаемого на него рождением. Он вступает в армию, чтобы дать почетное назначение праздным годам своей молодости и получить возможность рассказывать потом, дома, среди равных себе, славные истории о военной жизни. Приобретение богатства, уважения и власти совсем не является его главной целью, всем этим он обладает по праву рождения, все это имеет, не выходя из дома.

В демократических армиях каждый солдат может стать офицером, поэтому желание повыситься делается общим и пределы военного честолюбия расширяются почти до бесконечности.

Со своей стороны, офицер не видит никаких естественных и необходимых ограничений, которые удерживали бы его в известном чине более, чем во всяком другом, а чин в его глазах имеет огромное значение, потому что его статус в обществе почти всегда зависит от положения в армии.

У демократических народов офицер часто не имеет никаких средств, кроме жалованья, и никакого значения, кроме военного чина. Меняя должность, он всякий раз меняет и положение и делается некоторым образом другим человеком. То, что в аристократических армиях было второстепенной принадлежностью положения, стало таким образом главным, всем, сделалось самим положением.

В старой французской монархии офицеров называли только их дворянским титулом. В наше время их называют по военному чину. Эта маленькая перемена в формах языка достаточно ясно указывает на тот великий переворот, который совершился как в составе общества, так и в армии.

Стремление повыситься – общее явление в демократических армиях, оно пламенно, упорно, постоянно, питается и растет за счет других желаний и исчезает только вместе с жизнью. Между тем в демократических армиях во время мира повышение должно происходить гораздо медленнее, чем во всех других армиях. Когда число чинов ограниченно, конкурентов бесчисленное множество и над всеми тяготеет неумолимый закон равенства, тогда никто не может быстро двигаться вперед, а многие не могут сойти с места. Таким образом, повышение здесь необходимее, а возможность его меньше, чем где бы то ни было.

Все честолюбцы в демократической армии страстно ждут войны, потому что она освобождает места и позволяет наконец нарушить право старшинства – эту единственную, естественную привилегию демократии.

Итак, мы приходим к тому странному выводу, что демократические армии желают войны пламеннее, чем все другие армии, а демократические народы любят мир сильнее, чем все другие народы, и, что всего удивительнее, такие противоположные явления вызывает одновременно одна и та же причина – равенство.

Когда граждане равны, они ежедневно чувствуют желание и находят возможность изменить свое положение и повысить благосостояние, это заставляет их любить мир, который способствует расцвету промышленности и позволяет каждому спокойно доводить до конца свои мелкие предприятия. С другой стороны, то же самое равенство увеличивает цену военных отличий в глазах людей, посвятивших себя военной карьере, и делает эти отличия доступными для всех, так что солдаты только и думают, что о полях битв. И в том и в другом случае действуют одинаково неугомонные желания, ненасытное стремление к наслаждениям, честолюбие, различны лишь средства удовлетворить их.

Эти противоположные наклонности народа и армии могут быть в высшей степени опасны для демократических обществ.

Когда в народе воинственный дух исчезает, то военная карьера тотчас же перестает считаться почетной и военные отступают на последнее место в ряду общественных должностей. Их мало уважают и даже перестают понимать. Происходит нечто противоположное тому, что замечается в аристократические века: в армию поступают уже не самые выдающиеся граждане, а самые ничтожные. Военной карьере посвящает себя только тот, кому закрыты все другие. Таким образом, получается circulas vitiosus, из которого трудно выйти. Цвет нации избегает военной службы, поскольку она не пользуется уважением, а не уважают ее потому, что лучшие люди нации не поступают в нее.

Неудивительно, что демократические армии часто кажутся неспокойными, ропщут и недовольны своей судьбой, несмотря на то, что внешние условия в них обычно гораздо лучше, чем во всех других армиях, и дисциплина не так сурова. Солдат чувствует себя в подчиненном положении, и его оскорбленное самолюбие окончательно пробуждает в нем жажду войны, которая сделает его необходимым, или любовь к переворотам, среди которых он надеется с оружием в руках завоевать политическое влияние или личное значение, каких не признают за ним.

Эта последняя опасность делается особенно грозной вследствие состава демократических армий.

В демократическом обществе почти у всякого гражданина есть собственность, которую он бережет, между тем вождями демократических армий являются обычно пролетарии. Большинству их нечего терять в гражданских смутах. Народная масса здесь боится революции гораздо сильнее, чем в века аристократии, но командиры армии опасаются их гораздо меньше.

Кроме того, у демократических народов, как я говорил выше, самые богатые, образованные, способные граждане не поступают на военную службу, и вследствие этого армия в целом становится наконец отдельным маленьким народом, в котором умственный уровень ниже, а нравы грубее, чем в большом. Между тем этот маленький, нецивилизованный народ имеет в своем распоряжении оружие и один умеет владеть им.

Миролюбивое настроение граждан увеличивает ту опасность, которой угрожает демократическим народам воинственное и беспокойное настроение армии. Нет ничего опаснее армии среди миролюбивого народа: в этом случае излишняя любовь граждан к спокойствию каждый день отдает конституцию во власть солдат.

Поэтому можно сказать вообще, что если интересы и инстинкты демократических народов естественно влекут их к миру, то армии постоянно стараются втянуть их в войну, или в революцию.

Военные перевороты почти никогда не бывают страшны для аристократий, а вот демократическим народам приходится опасаться их.

Этого рода опасности следует считать самыми серьезными, какими только грозит им будущее, и государственные люди должны неустанно искать средства исцелить эту болезнь.

Когда беспокойное честолюбие армии начинает тревожить народ, тогда прежде всего появляется мысль дать исход этому опасному честолюбию в войне.

Я не желаю ругать войну. Она почти всегда расширяет мысль народа и возвышает его сердце. Бывают случаи, когда только она и может задержать чрезмерное развитие склонностей, порождаемых равенством, и когда ее следует считать необходимым средством против застарелых болезней, к которым предрасположены демократические общества.

Война многое имеет, но не следует воображать, будто она уменьшает только что указанную опасность. Она может лишь отсрочить ее, и по окончании войны опасность возникает снова и еще более грозной, потому что после войны армия уже не так терпеливо переносит мир. Война может быть целебна для такого народа, который постоянно жаждет славы.

Я предвижу, что всем воинственным правителям, которые появятся среди великих демократических народов, всегда будет казаться легче побеждать со своей армией, чем заставить ее мирно жить после победы. Две ситуации всегда будут особенно сложны для демократического народа: начать войну и завершить ее.

Если, с одной стороны, война представляет особенные выгоды для демократических народов, то, с другой стороны, она подвергает их и опасностям, которые не так страшны для аристократий. Я укажу только на две из них.

Война удовлетворяет армию, зато стесняет и нередко доводит до отчаяния бесчисленную массу граждан, которые каждый день чувствуют потребность в мире для удовлетворения своих мелких желаний. Поэтому можно опасаться, что она породит в иной форме те беспорядки, которые должна была предотвратить.

В демократической стране всякая продолжительная война подвергает серьезным опасностям свободу. Это не значит, что после каждой победы непременно следует ждать появления победоносного генерала, который силой захватит верховную власть по примеру Суллы и Цезаря. Здесь опасность другого рода: война не всегда отдает демократические народы на произвол военных властей, но неизбежно расширяет до бесконечности полномочия гражданских; в их руках она сосредоточивает право управлять всеми и распоряжаться всем. Если она и не ведет к деспотизму сразу, посредством насилия, то приближает к нему незаметно, изменяя привычки.

Тот, кто хочет уничтожить свободу демократического народа, должен знать, что самое верное и быстрое средство достигнуть этого – война. Это аксиома.

Когда честолюбие офицеров и солдат становится опасным, средство против него является само собой: следует только увеличить число должностей, расширяя армию. Это устраняет затруднения настоящего периода, но тем большими грозит в будущем.

Увеличение армии может постоянно достигать своей цели в аристократическом обществе, потому что здесь военное честолюбие захватывает только один класс людей, и у каждого из них держится в определенных границах, так что его можно удовлетворить вполне.

Между тем демократический народ, увеличивая армию, ничего не выигрывает, поскольку число честолюбцев здесь постоянно растет соответственно укрупнению армии. Тех, для кого вы создали новые должности, замещает тотчас же новая толпа, которой вы уже не можете удовлетворить, да и первые скоро начинают жаловаться, ведь и в армии обнаруживается тот же неугомонный дух, который царит и среди граждан демократии; желание служащих в ней заключается не в том, чтобы получить известный чин, а чтобы повышаться постоянно. Увеличивая армию, демократический народ лишь на один момент укрощает честолюбие военных, однако скоро оно делается еще опаснее, поскольку число недовольных увеличилось.

Я думаю, что беспокойное и мятежное настроение есть зло, коренящееся в самом составе демократических армий. Законодателям демократий не следует обольщаться надеждой найти такую военную организацию, которая сама по себе может успокаивать и сдерживать военных. Они только напрасно потратят свои силы.

Средство против недостатков армии следует искать не в ней самой, а в стране.

Демократические народы обычно боятся волнений и деспотизма. Следует эти инстинкты превратить в сознательные, разумные и прочные склонности. Когда граждане привыкли наконец спокойно пользоваться выгодами свободы и оценили ее благодеяния, когда они проникнуты любовью к порядку и добровольно подчиняются закону, то, поступая на военную службу, они в нее внесут, сами того не зная и как бы против своей воли, собственные привычки и нравы. Когда общий дух нации будет проникать и в армию, то он будет смягчать те взгляды и стремления, которые порождает военная служба, или же подавлять их силой всемогущего общественного мнения. Если у вас будут просвещенные, честные и свободные граждане, то у вас будут и дисциплинированные, послушные солдаты.

Всякий закон, который, подавляя мятежный дух армии, в то же время стремится и среди нации ослабить чувство гражданской свободы и идею права, тем самым идет сам против себя. Он скорее способствует господству военного деспотизма, чем препятствует ему.

Что бы ни делали, в конце концов большая армия среди демократического народа всегда будет опасна, и самым действенным средством уменьшить ее всегда будет уменьшение армии. Но не все демократические народы имеют возможность пользоваться этим средством.