Первое, что поражает нас в Соединенных Штатах, – это бесчисленное множество людей, желающих выйти из своего природного состояния; второе – это малочисленность людей возвышенного честолюбия среди всеобщих честолюбивых стремлений. Нет американца, который не сгорал бы желанием возвыситься, но почти нельзя встретить таких, которые, по-видимому, питали бы очень широкие надежды или высоко направляли свои стремления. Каждый неустанно заботится о приобретении богатства, известности, власти, но никто не смотрит на все это с высшей точки зрения.

Сначала это удивляет, поскольку ни в обычаях, ни в законах Америки нельзя найти ничего такого, что бы могло ограничивать желания и ставить преграды их всестороннему проявлению.

Кажется трудным объяснить столь странное положение вещей равенством состояний, так как в то время, когда оно восстановилось у нас, оно тотчас вызвало проявления почти беспредельного честолюбия. Однако я полагаю, что именно в общественном устройстве и демократических нравах американцев главным образом и нужно искать причину данного явления.

Всякая революция развивает честолюбие людей, особенно верно относительно революции, низвергающей аристократию. Как только прежние преграды, закрывавшие для толпы доступ к славе и власти, рушатся, сразу развивается неудержимое и всеобщее стремление вверх на ту высоту, которая долгое время возбуждала к себе зависть и теперь наконец сделалась для всех доступной.

В этом первом опьянении от победы ничто ни для кого не кажется невозможным, не только не существует пределов для желаний, но нет почти пределов и для возможности их удовлетворения. Среди этого общего и внезапного обновления обычаев и законов, в этом обширном смешении всех людей и установлений, граждане возвышаются и падают с неслыханной быстротой, и власть так быстро переходит из рук в руки, что каждый может надеяться овладеть ею в свою очередь.

Не нужно также упускать из виду, что люди, низвергающие аристократию, жили под ее законами, видели ее блеск и, сами того не замечая, прониклись порожденными ею чувствами и идеями. Поэтому в то время, как аристократия разлагается, ее дух витает еще над массой и стремления сохраняются долгое время после того, как она будет побеждена.

Итак, честолюбивые стремления всегда бывают очень сильны, пока продолжается демократическая революция, а также в течение некоторого времени после ее завершения.

Воспоминания о необычайных событиях, которых люди были свидетелями, не изглаживаются в один день из их памяти. Страсти, вызванные революцией, не исчезают вместе с ней.

Мысль о непостоянстве продолжает жить среди порядка. Сознание легкости успеха переживает те необыкновенные события, какие произвели ее. Желания продолжают быть очень широкими, в то время как средства для удовлетворения их постоянно уменьшаются. Стремление к большим богатствам остается, хотя крупные состояния становятся редкими, и мы видим, как везде возгораются несоразмерные и неудачные честолюбия, которые тайно и бесплодно сжигают душу, заключающую их в себе.

Постепенно, однако, стираются последние следы борьбы, исчезают последние остатки аристократии. Забываются великие события, сопровождавшие ее падение; спокойствие заменяет войну, власть порядка восстанавливается в новом мире, желания уравновешиваются со средствами, потребности, идеи и чувства приходят во взаимную связь; люди окончательно уравниваются: демократическое общество, наконец, установлено.

Если мы будем рассматривать демократический народ, когда он достиг этого нормального и прочного состояния, то нам представится зрелище, совершенно отличное от того, которое мы только что наблюдали, так что нам нетрудно будет заключить, что если честолюбие бывает велико, пока общественные положения уравниваются, то оно теряет этот характер, когда они уже равны.

Поскольку крупные состояния раздроблены и знание распространено повсюду, то нельзя встретить человека, совершенно лишенного образования или имущества. Поскольку привилегии и бесправие классов отменены и люди навсегда порвали путы, делавшие их неподвижными, то в уме каждого зарождается идея прогресса и желание возвыситься возникает во всех сердцах. Человек стремится изменить свое место. Честолюбие становится общим чувством.

Но если равенство дает всем гражданам определенные средства, то в то же время оно не допускает, чтобы кто-нибудь из них имел их слишком много; это, разумеется, заключает желания в довольно узкие границы. Демократические народы отличаются поэтому пылким и упорным честолюбием, но оно не направляется у них слишком высоко; их жизнь обычно проходит в горячем преследовании мелких целей, которые стоят к ним близко.

Но более всего отвлекают граждан демократии от широкого честолюбия не ничтожность их имущества, а тяжелые усилия, которые постоянно затрачиваются на его улучшение. Они заставляют свою душу тратить все силы на совершение мелких дел, что, конечно, скоро ограничивает ее кругозор. Они могли бы быть беднее и оставаться более значительными.

Небольшое число богатых граждан, принадлежащих к этой демократии, не составляет исключения из общего правила.

Человек, достигающий богатства и власти, приобретает в этом долгом труде привычку к осторожности и сдержанности, с которой впоследствии уже не может расстаться. Нельзя постепенно расширять свою душу, как можно увеличивать свой дом.

То же самое замечание применимо и к детям этого человека. Правда, последние уже при своем рождении занимали высокое положение, но их родители были люди незначительные, они выросли среди чувств и мыслей, от которых впоследствии им уже трудно освободиться, поэтому вероятно, что они, вместе с имуществом отца, наследуют и его склонности.

Может случиться, что самый бедный потомок могущественной аристократии проявит обширное честолюбие, так как предания и общий дух сословия позволяют ему еще стоять некоторое время выше его средств.

Честолюбие с обширными задачами не может развиться у людей, живущих в демократические периоды, еще и потому, что они предвидят, как много времени должно пройти, прежде чем они получат возможность предпринять такие задачи. «Знатность происхождения есть важное преимущество, – говорил Паскаль, – поскольку она в восемнадцать-двадцать лет ставит человека в такое положение, которого другой достигает только в пятьдесят. Таким образом задаром выигрывается тридцать лет». Этих-то тридцати лет обычно и не хватает для честолюбцев демократии. Равенство, дающее каждому возможность достичь всего, не допускает в то же время быстрого возвышения.

В демократическом обществе, как и везде, лишь известное число людей может сделаться очень богатыми, и так как путь, ведущий к богатству, открыт для каждого гражданина, то общий прогресс в этом отношении необходимо должен замедляться. Поскольку кандидаты почти равны и трудно кому-либо из них дать предпочтение, не нарушая принципа равенства, который есть высший закон в демократическом обществе, то прежде всего приходит мысль заставить всех идти с равной скоростью и подвергать одинаковым испытаниям.

По мере того как люди становятся более сходными и принцип равенства спокойнее и глубже проникает в учреждения и нравы, способы для достижения успеха делаются более неизменными, а движение вперед медленнее. Трудность быстро дойти до известной степени высоты увеличивается.

Вследствие ненависти к привилегиям и сложности отдать кому-либо предпочтение, приходится заставлять каждого человека, несмотря на его размеры, проходить через одинаковые тяжкие испытания и подвергать его множеству мелких предварительных упражнений, среди которых растрачивается молодость и угасает воображение; из-за этого никто не надеется когда-нибудь получить возможность вполне насладиться предлагаемыми ему благами, а когда наконец человек приобретает шанс совершать необыкновенные дела, то теряет уже к этому влечение.

В Китае, где давно господствует равенство общественных состояний, человек переходит от одной государственной должности к другой, подвергаясь состязательному экзамену. Подобным испытаниям подчинен каждый шаг его карьеры, и идея эта так глубоко укоренилась в нравах, что я помню, как в одном китайском романе герой после серьезных превратностей судьбы покоряет наконец сердце своей возлюбленной, выдержав важный экзамен. Крупные честолюбия чувствуют, что им душно в подобной атмосфере.

То, что я говорил о политике, распространяется и на все остальное. Равенство производит всюду одинаковые результаты. Там, где закон не руководит стремлениями людей и не задерживает их, для выполнения этой задачи достаточно бывает соперничества.

Поэтому в прочно установленном демократическом обществе значительные и быстрые возвышения редки, они являются исключениями из общего правила, и именно их странность заставляет забывать об их незначительном числе.

Люди, живущие в демократии, замечают все это. Они убеждаются, что законодатель предоставил им безграничное поприще, на котором каждый легко может сделать несколько шагов, но никто не может надеяться пройти его быстро. Они замечают между собой и обширной конечной целью своих желаний множество мелких промежуточных препятствий, через которые им приходится переходить очень медленно, и это заранее утомляет и отталкивает их честолюбие. Они отказываются от таких отдаленных и сомнительных надежд ради близких благ, менее высоких, но которые легче получить. Их кругозор не ограничивается законом, но они сами его суживают.

Я говорил, что великие честолюбия реже встречались в демократические века, чем во времена аристократии, теперь я добавлю, что когда они все-таки возникают, несмотря на неблагоприятные условия, то принимают другой внешний вид.

В аристократиях для честолюбия часто открывается широкое поле, однако границы его постоянны; у демократических же народов честолюбие обычно проявляется в тесных пределах, но, раз оно вышло из них, тогда уже ничто его не останавливает. Поскольку люди там незначительны, изолированы и непостоянны, прецеденты имеют мало значения, а законы недолговечны, то сопротивление нововведениям слабо и общественная организация никогда не имеет стройного вида и не кажется прочной в своих основаниях, так что честолюбцы, получив в руки власть, считают уже для себя все возможным, а когда власть ускользает из их рук, то они сейчас же стремятся произвести переворот в государстве, чтобы снова овладеть ею. Это обстоятельство придает крупному политическому честолюбию насильственный и революционный характер, что редко в такой степени проявляется в нем в аристократических обществах.

Множество мелких честолюбий, весьма рассудительных, среди которых порой возникают немногие крупные беспорядочные стремления, – вот обычное зрелище, представляемое демократическими нациями. Честолюбие хорошо рассчитанное, умеренное и обширное там не встречается.

Я уже писал о скрытой силе, посредством которой равенство дало преобладание в человеческом сердце страсти к материальному благосостоянию и исключительной любви к настоящему. Эти различные влечения сливаются с честолюбием и придают ему, если можно так выразиться, свою окраску.

Я думаю, что честолюбцы демократии менее всяких других заботятся об интересах и суде потомства: они всецело поглощены настоящим. Они быстро выполняют множество дел, но не оставляют какого-либо прочного памятника, успехом они дорожат больше, чем славой. От людей они требуют повиновения, для себя желают прежде всего власти. Их нравственные свойства почти никогда не стоят на уровне занимаемого ими положения, вследствие чего, случайно поднявшись на необыкновенную высоту, они переносят в свое новое положение пошлые вкусы, так что кажется, будто они достигли верховной власти лишь для того, чтобы легче предаваться мелким и грубым удовольствиям.

Я думаю, что в наше время необходимо очистить, упорядочить и привести в соразмерность чувство честолюбия, но было бы опасно желать чрезмерного его ослабления или подавления. Надо принять меры для того, чтобы заранее установить для него крайние пределы, за которые ни в каком случае не позволялось бы ему переходить; на дозволенных же границах не следует слишком задерживать эти стремления.

Я должен сознаться, что смелость в демократических обществах меня менее пугает, чем посредственность желаний; всего более, как мне кажется, следует бояться того, чтобы среди обычных мелких интересов повседневной жизни честолюбие не потеряло своей силы и величия, а страсти, вместе с успокоением, не унизились бы, так что ход общественного механизма с каждым днем делался бы более размеренным и менее благородным.

Поэтому я полагаю, что правители этих новых обществ совершат ошибку, если станут стремиться к тому, чтобы «усыпить» граждан, доставив им слишком мирное и безмятежное счастье; по моему мнению, они правильно сделают, если будут иногда давать им трудные и опасные задачи, чтобы сделать более высоким их честолюбие и открыть для него простор.

Моралисты постоянно жалуются на то, что гордость – самый распространенный порок нашего времени.

В известном смысле это верно. В самом деле, не найдется человека, кто не считал бы себя достойнее соседа или согласился бы слушаться своего начальника; но, в другом смысле, это совсем не так, поскольку этот самый человек, который не переносит ни подчинения, ни равенства, вместе с тем настолько мало уважает самого себя, что считает себя созданным лишь для низких удовольствий. Он охотно останавливается на мелких желаниях, не решаясь подняться до более возвышенных, он даже едва может представить их.

Поэтому я не только далек от мысли рекомендовать нашим современникам смирение, но желал бы, чтобы сделаны были усилия для внушения им более обширного понятия о достоинстве их самих и всего человеческого рода; смирение для них вредно, по моему мнению, им недостает именно гордости. За этот порок я охотно бы отдал многие наши мелкие добродетели.