Люди употребляют, по-видимому, два совершенно различных приема при оценке поступков своих ближних: то они судят о них на основании обыкновенных, общераспространенных понятий о справедливом и несправедливом, то оценивают их, руководствуясь своеобразными взглядами, принадлежащими только известной стране или эпохе.

Часто случается, что оба эти мерила бывают различны, порой они находятся в противоречии, но никогда не сливаются и не уничтожаются взаимно.

Законы чести в эпоху своего высшего господства влияют на волю человека сильнее, чем верования, так что даже и тогда, когда человек беспрекословно подчиняется их требованиям, он все-таки чувствует при помощи неясного, но сильного инстинкта, что существует закон более общий, древний и святой, которому человек иногда не повинуется, но не забывает о нем. Некоторые поступки считались в одно и то же время и честными, и позорящими. Например, отказ от дуэли.

Я не склонен объяснять это явление причудами известных лиц или народов, как это делали до сих пор.

Род человеческий испытывает общие для всех нужды и потребности, из которых возникают нравственные законы; с несоблюдением этих законов у людей, без различия места и времени, связывается мысль об осуждении и стыде. Нарушение их они называют дурным поступком, а соблюдение – хорошим.

Но, кроме этого, в обширном человеческом обществе возникают более тесные ассоциации, называющиеся народами, а эти последние дробятся на другие еще более мелкие единицы – классы и сословия.

Каждая из этих общественных групп представляет как бы отдельный вид человеческого рода, каждая из них, хотя существенно не отличается от остальной массы человечества, но все-таки имеет определенные особенности и ей одной свойственные потребности. Эти-то специальные потребности и изменяют в некоторых странах те приемы, на основании которых рассматриваются и оцениваются человеческие действия.

В том, чтобы люди не убивали друг друга, заключается всеобщая и неизменная польза для всего человечества, но может случиться, что особенная и временная польза народа или класса требует, чтобы в известных случаях убийство извинялось или даже почиталось.

Честь и есть не что иное, как эти правила, основанные на особом порядке, с помощью которых народ или отдельный класс распределяет свою похвалу или порицание.

Нет ничего более непроизводительного для человеческого ума, как отвлеченная идея. Поэтому я хочу обратиться к фактам. Следующий пример сделает понятной мою мысль.

Я возьму для примера самый необыкновенный вид чести, существовавший когда либо в мире, и в то же время такой, который лучше всего нам известен, именно – аристократическую честь, возникшую в среде феодального общества. Я постараюсь объяснить ее из того, что было описано выше, а ею, в свою очередь, подтвердить вышесказанное. Мне нет нужды здесь исследовать, как и когда возникла средневековая аристократия, почему она так резко отделилась от остальной части нации и что способствовало зарождению и укреплению ее могущества. Я беру ее уже установившейся и стараюсь проанализировать, почему она так своеобразно смотрела на человеческие действия.

Прежде всего меня поражает в феодальном обществе то, что поступки одобряются и осуждаются там не всегда по их внутреннему достоинству, но что оценка порой производится исключительно по соображению с тем, кто был виновником поступка или его объектом.

Поэтому некоторые поступки считались безразличными, если они были совершены простолюдином и бесчестили дворянина; другие же меняли свое значение в зависимости от того, принадлежало ли потерпевшее от них лицо к аристократии или находилось вне ее.

В то время, когда возникли эти различные взгляды, дворянство составляло отдельный организм среди народа, над ним оно возвышалось на недосягаемой высоте. Чтобы удерживать в своей власти это исключительное положение, составлявшее его силу, ему не только необходимы были политические привилегии, но и особенные, свойственные ему добродетели и пороки.

Что известная добродетель или известный недостаток были более свойственны дворянству, чем простому народу, или что какой-нибудь поступок считался безразличным, когда объектом его был простолюдин, и предосудительным, если дело касалось дворянина, в этом часто проявлялся произвол; но что с действиями человека соединялась честь или бесчестье в зависимости от занимаемого им положения, то такой взгляд вытекал уже из самого строя аристократического общества. Действительно, подобное явление мы наблюдаем во всех странах, имевших аристократию. Пока заметны хотя бы малейшие ее признаки, можно встретить и эти странности: соблазнить черную девушку почти нисколько не вредит репутации американца, тогда как жениться на ней считается позором.

В определенных случаях феодальная честь предписывала мщение и считала позорным прощение обиды, в других ситуациях она повелевала человеку побеждать самого себя и требовала от него самоотречения. Она не считала законом человеколюбие и милосердие, но высоко ставила великодушие; щедрость ценила более, чем благотворительность; позволяла обогащаться посредством войны или игры, но не посредством труда; мелким выгодам предпочитала крупные преступления. Алчность возмущала ее менее, чем скупость; насилие часто одобрялось ею, между тем как коварство и измена казались всегда достойными презрения. Эти странные понятия обязаны своим происхождением не одной прихоти людей, среди которых они возникли.

Класс, достигший главенства и превосходства над всеми остальными и всеми средствами стремящийся удержать за собой это первенствующее положение, должен особенно уважать те добродетели, которые отличаются блеском и величием и легко могут быть соединены с гордостью и властолюбием. Он не задумается нарушить естественный порядок нравственного сознания, чтобы поставить эти достоинства выше всего остального. Понятно даже и то, что он охотно предпочитает смелые пороки мирным и скромным добродетелям. К этому его, так сказать, принуждают условия, в которых он находится. Выше всех добродетелей и в замену значительного их числа средневековые дворяне ставили военную храбрость.

Вот еще пример особого взгляда, неизбежно вытекающего из особенности государственного строя.

Феодальная аристократия возникла из войны и для войны, в оружии она видела свое могущество, им же и поддерживала его. Ничто не было для нее так необходимо, как военная храбрость, поэтому вполне естественно, что она ставила ее выше всего остального. Всякое внешнее проявление этой храбрости, даже если оно противоречило рассудку и человеколюбию, одобрялось и часто требовалось. Фантазия человека проявлялась только в подробностях. Что человек, получивший удар по щеке, смотрел на это как на ужасное оскорбление и обязан был убить на поединке того, кто нанес ему такой легкий удар, – это была условность; но что дворянин не мог спокойно перенести оскорбление и считался обесчещенным, если не ответит на удар дуэлью, это вытекало из основных принципов и требований военной аристократии.

Итак, до определенной степени справедливо было сказать, что честь получала иногда произвольные формы; но эта произвольность имела место лишь в ограниченных пределах. Эти своеобразные правила, которые наши отцы называли честью, так мало кажутся мне произвольными, что я берусь легко вывести самые странные и нелепые требования феодального строя из очень небольшого числа его неизменных потребностей.

Если наблюдать феодальную честь на поприще политики, то и там нетрудно было бы объяснить ее действие.

При средневековом общественном строе и политических учреждениях того времени национальная власть никогда не распоряжалась гражданами непосредственно. Она, так сказать, исчезала из их глаз; каждый знал лишь того человека, кому должен был повиноваться. Через посредство последнего бессознательно устанавливалась связь со всеми остальными. Таким образом, в феодальном обществе весь государственный порядок покоится на чувстве личной преданности сеньору. Как только эта связь исчезала, так наступала анархия.

Верность политическому вождю была чувством, важность которого всегда ясно сознавали все члены аристократии, поскольку каждый из них был в одно и то же время сеньором и вассалом, и ему приходилось то приказывать, то повиноваться.

Быть верным сеньору, жертвовать собой за него в случае необходимости, разделять с ним все превратности судьбы, плохие и хорошие, помогать ему в его предприятиях, какого бы рода они ни были,– таковы были главные требования феодальной чести в политической сфере. Измена вассала осуждалась общественным мнением чрезвычайно строго. Ей дали особенно позорное название – félonie (вероломство).

С другой стороны, в Средние века очень мало можно было заметить признаков того чувства, которое было главным жизненным двигателем древних обществ. Я говорю о патриотизме. У нас даже слово «патриотизм» недавно вошло в употребление[318].

Феодальные учреждения скрывали от глаз отечество, они делали любовь к нему не очень нужной. Они заставляли забывать нацию ради любви к одному человеку. Поэтому незаметно, чтобы и феодальная честь когда-нибудь строго требовала оставаться верным своему отечеству.

Из этого не следует заключать, что любовь к отечеству была вовсе не известна нашим отцам, но она проявлялась у них лишь в виде слабого и смутного инстинкта, который становился более определенным и сильным по мере уничтожения классов и централизации власти.

Подтверждение этого можно ясно видеть в том, что европейские народы высказывали противоположные суждения о различных событиях своей истории и оценивали в зависимости от того, какое поколение рассуждало о них. Коннетабля Бурбона бесчестило в глазах его современников главным образом то, что он поднимал оружие против короля; в наше время его порочит более всего то, что он воевал против своего отечества. Мы осуждаем его так же, как и наши предки, только по другой причине.

Для подтверждения своей мысли я избрал феодальную честь, потому что она лучше всего сохранила свои отличительные черты, но я мог бы взять другой пример и иным путем прийти к тому же выводу.

Хотя с римлянами мы знакомы менее, чем с нашими предками, но мы знаем, что и у них существовали свои особые взгляды на славу и бесчестие, основанные не только на общих понятиях о добре и зле. Многие человеческие действия рассматривались у них с различных точек зрения в зависимости от того, шла ли речь о римском гражданине или иностранце, о свободном человеке или рабе. У них прославлялись некоторые пороки, а многие добродетели ставились выше всех прочих.

«В те времена,– говорит Плутарх в жизнеописании Кориолана,– храбрость почиталась и ценилась в Риме выше всех прочих добродетелей. Это доказывается самым названием ее virtus, происшедшим вследствие перенесения на частный вид общего названия рода. Так что сказать по-латыни virtus — “добродетель” значило то же, что сказать “храбрость”». Всякий узнает в этом специальную потребность той исключительной ассоциации, которая составилась для завоевания мира.

У каждого народа можно сделать подобные наблюдения, потому что, как я уже говорил выше, всякий раз, как только люди соединяются в обособленное общество, среди них тотчас устанавливаются законы чести, то есть известный свойственный им одним круг мнений о том, что позорно и что похвально; эти особенные правила всегда вытекают из обычаев и интересов данного общества.

Все сказанное применимо до определенной степени к демократическим обществам так же, как и ко всем другим, доказательство чему мы опять найдем у американцев[319].

Во мнениях американцев можно еще встретить понятия о старинной аристократической чести, вынесенные из Европы. Но число этих традиционных мнений невелико, их прочность и влияние незначительны. Они похожи на религию, которой позволяется еще сохранить некоторые из ее храмов, но в нее уже никто не верит.

Наряду с этими полуотжившими понятиями иноземной чести вырабатываются новые взгляды, заключающие в себе то, что в наше время можно назвать американской честью.

Я указал уже на постоянные стремления американцев к торговле и промышленности. Их происхождение, общественный быт, политическое устройство, даже положение страны – все непреодолимо влечет их в эту сторону. Таким образом в настоящее время они представляют собой почти исключительно промышленную и торговую ассоциацию, помещенную в новой и обширнейшей стране, дающей для нее главный предмет разработки. Таковы характерные черты, в наше время отличающие американский народ от всех других.

Поэтому все мирные свойства, способные повлиять на правильный ход общественного механизма и благоприятную почву для развития торговли, должны быть в особом уважении у этого народа; ими нельзя пренебречь, не навлекая на себя презрения.

Напротив, все беспокойные качества, порой придающие блеск, но чаще вносящие волнения в общество, занимают во мнении этого народа низшую степень. Ими можно пренебречь, не теряя уважения сограждан, может быть, даже его лишиться, владея этими качествами.

Столько же произвола проявляется у американцев и в классификации пороков.

Есть наклонности, считающиеся предосудительными с точки зрения общего разума и общечеловеческой совести и которые находятся в соответствии с исключительными и временными потребностями американского общества. Они осуждаются там слабо, иногда же одобряются. Я особенно отмечу страсть к богатству и вторичные склонности с ним связанные. Чтобы расчистить, оплодотворить и преобразовать этот огромный необитаемый материк, занимаемый американцами, им необходимо постоянное содействие какой-нибудь сильной страсти; такой может быть только страсть к обогащению, поэтому она не осуждается в Америке, а если не переступает границ, отведенных ей общественным мнением, то считается даже почетной. Американец называет благородным и достойным уважения стремлением то, что наши средневековые предки называли низкой жадностью; точно так же американец клеймит именем необузданной и варварской дикости их завоевательный пыл и воинственный дух, которые постоянно вовлекали их в новые войны.

В Соединенных Штатах состояния легко и быстро уничтожаются и снова возникают. Страна эта безгранична и полна неисчерпаемых богатств. Население имеет все потребности и желания существа, которое растет, и как бы оно ни напрягало свои силы, всегда вокруг него остается еще много благ, которыми оно не может завладеть. В таком народе если чего можно опасаться, то не разорения нескольких лиц, вскоре поправляющихся, но бездеятельности и изнеженности всей нации. В смелости, какой отличаются американцы в своих промышленных предприятиях, кроется главная причина их быстрого успеха, силы и величия. Промышленность для американцев похожа на лотерею, где немногие ежедневно теряют, а государство всегда выигрывает. Подобный народ должен относиться благосклонно и с уважением к проявлению смелости в области промышленности, но всякое смелое предприятие ставит в опасное положение состояние как самого предпринимателя, так и всех лиц ему доверяющих. Глядя на коммерческий риск как на нечто похвальное, американцы ни в каком случае не могут осуждать склонность людей к нему.

Вот почему в Соединенных Штатах так снисходительно относятся к обанкротившемуся коммерсанту. Честь его вовсе не страдает от подобного несчастья. В этом американцы отличаются не только от европейцев, но и от всех торговых народов нашего времени, зато они не похожи ни на один из них по условиям своего существования и потребностям.

В Америке с непонятной для других народов строгостью относятся к такого рода порокам, которыми нарушается чистота нравов и которые влекут за собой разрыв брачных уз. На первый взгляд это явление странным образом противоречит той снисходительности, какая замечается у американцев по другим пунктам. Удивительным кажется встретить у одного и того же народа, с одной стороны, такую строгость в нравственных вопросах, а с другой – снисходительность.

На самом же деле эти явления не так противоречивы, как можно было бы подумать. Общественное мнение в Соединенных Штатах снисходительно относится к жажде обогащения, возвышающей промышленное значение и благоденствие нации, и особо осуждает развращенность нравов, которая отвлекает человека от стремлений к благосостоянию и расстраивает внутренний семейный порядок, столь необходимый для успешного ведения дел. Поэтому, чтобы приобрести уважение своих ближних, американцы вынуждены подчиняться привычке к правильной жизни. В этом смысле можно сказать, что они видят свою честь в чистоте нравов.

Американская честь сходится с древней европейской честью в одном пункте – она ставит мужество во главе всех прочих достоинств и считает его самой необходимой нравственной обязанностью человека, но мужество здесь рассматривается с иной точки зрения.

В Соединенных Штатах военная храбрость ценится мало, тут более известно и более уважается мужество, заставляющее пренебрегать яростью океана для того, чтобы скорее достигнуть пристани, без жалоб переносить бедствия, причиняемые странствованиями по пустыне, и мириться с одиночеством, самым ужасным из всех бедствий; мужество, которое делает людей почти нечувствительными к внезапной гибели с трудом нажитого состояния и тотчас снова дает силу для приобретения нового. Мужество этого рода необходимо для существования и благоденствия американского Союза, поэтому оно и считается в нем самым почетным, отсутствие его влечет за собой позор.

Я укажу еще на одну особенность, она окончательно прояснит мысль, высказанную в данной главе.

В таком демократическом обществе, как Соединенные Штаты, где состояния мелки и непрочны, все трудятся, и труд приводит ко всему; благодаря этому, создалось обратное понимание правил чести, осуждающее праздность.

Я встречал в Америке богатых молодых людей, которые по темпераменту были враждебны всякому тяжелому труду, а между тем вынуждены были иметь какую-нибудь профессию. Природные склонности и богатство позволяли им быть праздными, но общественное мнение настойчиво запрещало им это, и они должны были повиноваться. Напротив, у европейских народов, где аристократия еще борется с увлекающим ее потоком, я часто видел людей, которых собственные проблемы и желания побуждали к труду, но которые жили в праздности для того, чтобы не лишиться уважения равных себе, и таким образом предпочитали скуку и нужду трудовой жизни.

Кто не видит в этих столь противоположных требованиях двух различных уставов, которые оба, однако, вытекают из понятия о чести?

То, что по преимуществу называли честью наши отцы, являлось в сущности только одной из ее форм; они придали родовое название тому, что было лишь видом этого рода. Итак, честь существует в демократические века так же, как и во времена аристократии. Но нетрудно показать, что понятие о демократической чести имеет иной характер.

Ее предписания не только отличны от предписаний аристократической чести, но мы увидим сейчас, что они менее многочисленны и ясны и что законы ее не так строго исполняются.

Сословие всегда находится в гораздо более обособленном положении, чем народ.

Нет ничего более исключительного, чем маленькое общество, которое неизменно состоит из одних и тех же семей, как, например, средневековая аристократия, и цель которого заключается в том, чтобы сосредоточить и удержать в своих руках с передачей по наследству просвещение, богатство и власть.

А чем исключительнее положение общества, тем многочисленнее его особенные потребности и тем более разрастаются соответствующие этим потребностям понятия о чести.

Предписания чести всегда будут менее многочисленны у народа, не имеющего резко разграниченных сословий. Если возникнут такие нации, в которых трудно будет отыскать даже следы классов, то круг понятий о чести ограничится в них незначительным числом правил, которые будут приближаться к нравственным законам, принятым всем человечеством.

Значит, предписания чести будут менее странны и многочисленны у народа демократического, чем у аристократического.

В то же время они будут менее ясны. Это неизбежно вытекает из предыдущего.

Но когда отличительные особенности чести не многочисленны и менее своеобразны, тогда часто должно быть трудно их различить.

Но есть еще и другие причины.

У аристократических народов Средних веков поколения сменяли одно другое, не изменяясь; каждая семья там была как бы одним бессмертным и вечно неизменным человеком; идеи их были так же малоподвижны, как и общественное положение.

Поэтому каждый человек там всегда видел перед собой одни и те же предметы и рассматривал их с одинаковой точки зрения; ум его постепенно проникал в самые мелкие подробности, вследствие чего, со временем, его взгляды не могли не сделаться ясными и отчетливыми. Таким образом, люди времен феодализма не только имели необыкновенные понятия о чести, но каждое из них рисовалось в виде четкого и определенного образа в их уме.

Ничего подобного не может быть в такой стране, как Америка, где все граждане подвижны, где общество, само постоянно подвергаясь изменениям, изменяет, сообразно с потребностями, и свои мнения. В такой стране лишь мимоходом обращают взгляд на правила чести, но редко имеют время для того, чтобы остановить на них свое внимание.

Но даже если бы общество и было неподвижно, то все-таки в нем было бы трудно установить смысл, который следует придавать слову «честь».

В Средние века, когда каждый класс имел свою честь, одно и то же мнение не принималось большим числом людей, что и позволяло придавать ему точную и определенную форму. Это было тем легче, что все признававшие это мнение, находясь в совершенно одинаковых и исключительных условиях, были склонны подчиняться предписаниям закона, существовавшего для них одних.

Таким образом, был создан полный и подробный кодекс чести, где все было предусмотрено и определено заранее, который служил для человека четким и всегда явственным руководством в его поступках. У демократического народа, подобного американскому, где классы слились и где все общество представляет собой одно целое, в котором все части, его составляющие, сходны, но не вполне тождественны, никогда нельзя точно сговориться насчет того, что дозволено или запрещено правилами чести.

У этого народа существуют, конечно, национальные потребности, из которых вытекают общие для всех понятия о чести, но подобные понятия никогда не возникают в одно и то же время, одинаковым образом и с одинаковой силой; в уме всех граждан законы чести существуют, однако часто у них нет истолкователей.

Смешение этих понятий еще гораздо сильнее в таких демократических странах, как наша. Здесь различные классы, составлявшие старинное общество, перемешавшись друг с другом, но еще не слившись окончательно, постоянно вносят из одного класса в другой различные и часто противоположные мнения на честь, и каждый человек по своей прихоти расстается с некоторыми взглядами своих предков, сохраняя другие, так что, среди стольких произвольных мер, никогда не может выработаться правил для общего руководства. При подобных условиях становится почти невозможным заранее определить, какие поступки будут признаваться достойными уважения, а какие будут осуждаться. Это самое трудное время, но оно не бывает продолжительным.

У демократических народов правила чести, будучи неточно сформулированными, являются вследствие этого и менее могущественными, поскольку трудно с уверенностью и твердостью применять закон, который не вполне известен. Поскольку общественное мнение, являющееся авторитетным и естественным толкователем законов чести, само ясно не отличает, в какую сторону следует направить осуждение, в которую похвалу, то оно лишь нерешительно произносит свой приговор. Порой случается, что оно противоречит само себе, часто оно остается спокойным и не вмешивается в дело.

Относительная слабость правил чести в демократиях имеет еще и многие другие причины.

У аристократических народов одинаковые законы чести признаются только в определенном круге людей, часто весьма ограниченном и всегда отделенном от прочих членов человеческого рода. Поэтому они легко смешивают и сливают в своем уме честь со всеми особенностями, отличающими их. Она кажется им как бы чертой их образа. Они применяют различные ее правила со всей горячностью личного интереса и вносят, если можно так выразиться, элемент страсти в повиновение ее требованиям.

Эта истина особенно ярко бросается в глаза при чтении средневековых сборников обычного права, в статье о судебных поединках. Из них мы узнаем, что дворяне, при своих распрях, должны были действовать копьем или шпагой, тогда как простолюдины должны были сражаться между собой на палках, «потому что у простолюдина нет чести». Это не значило, как полагают в наше время, что эти люди были достойны презрения, это свидетельствовало лишь о том, что об их поступках судили на основании иных правил, чем о поступках аристократии.

На первый взгляд удивительно то, что, когда честь господствует в полной силе, тогда ее предписания бывают очень странными, так что кажется, как будто ей подчиняются тем охотнее, чем более правила ее уклоняются от здравого рассудка. Вследствие этого приходили иногда к тому выводу, что правила чести сильны именно своей нелепостью.

Оба эти явления действительно имеют общее происхождение, но не вытекают одно из другого.

Честь бывает странной постольку, поскольку она считается выразительницей особенных потребностей незначительной группы людей, и потому она и сильна, что служит выражением такого рода потребностей; итак, честь сильна не потому, что ее требования странны, но странными и могущественными они являются по одной и той же причине.

Я сделаю еще одно замечание.

У аристократических народов все классы различны, но и все они неподвижны; каждый человек занимает в своей сфере определенное место, которого не может оставить и в котором видит вокруг себя лиц, связанных с ним одинаковым образом. У этих народов никто не надеется и не боится быть незамеченным; там нельзя встретить человека самого низкого положения, кто не имел бы собственной сферы действия и был бы свободен вследствие своего ничтожества от осуждения или похвалы.

Напротив, в демократических государствах, где все граждане смешаны в одной толпе и находятся в постоянном движении, общественное мнение не имеет прочности; предметы и отношения, на какие оно распространяется, ежеминутно исчезают и ускользают от него. Законы чести там всегда будут менее повелительны и требовательны, поскольку они действуют лишь на виду у всех, чем честь и отличается от обыкновенной добродетели, которая живет сама в себе и находит удовлетворение в собственном признании.

Если читатель хорошо понял все сказанное выше, то он должен согласиться, что между неравенством общественных положений и тем, что мы назвали честью, существует тесная и необходимая связь, которая, если не ошибаюсь, не была еще ясно указана. Поэтому я должен сделать еще последнее усилие, чтобы хорошенько уяснить эту связь.

Нация занимает особое место в человеческом роде. Независимо от общих для всего человечества потребностей, она имеет свои особые интересы и нужды; в ней скоро устанавливаются определенные взгляды на позорное и похвальное, свойственные лишь ей одной и носящие среди граждан название чести.

Внутри этой нации зарождается сословие, которое, выделяясь из других классов, усваивает особые потребности, а они порождают особенности во взглядах. Можно вообразить, насколько представления этого сословия о чести, странным образом составленные из своеобразных понятий нации и еще более своеобразных сословных понятий, будут далеки от обычных взглядов, общих для всех людей.

Мы дошли до крайнего предела, теперь вернемся обратно.

Сословия сливаются, привилегии уничтожаются. По мере того как люди, составлявшие нацию, делаются сходными и равными, их интересы и потребности сливаются, вследствие чего у каждого сословия исчезают своеобразные понятия, называвшиеся честью; теперь честь вытекает только из особенных потребностей, свойственных самой нации. Она выражает ее индивидуальность в среде других народов.

Наконец, если бы можно было предположить, что сольются все племена и что все народы мира придут к тому, что будут иметь одинаковые интересы и потребности и не будут отличаться друг от друга никакими характерными особенностями, тогда прекратилась бы условная оценка человеческих действий; все смотрели бы на них одинаковыми глазами, общим мерилом служили бы потребности, общие всему человечеству и сознаваемые совестью каждого человека. Тогда остались бы только простые и общие понятия о добре и зле, с которыми в естественной и необходимой связи находились бы понятия о похвале или порицании.

Итак, выражая свою мысль в одной общей формуле, я скажу, что именно несходства и неравенства людей создали понятие о чести. Оно ослабевает по мере того, как сглаживаются различия, и исчезает с их уничтожением.