Жители демократических стран не любят наивных, шумных и грубых развлечений, которым народ предается в аристократиях, они считают их или ребяческими, или скучными. Они не чувствуют также склонности к умственным и утонченным развлечениям высших классов аристократии, ищут в своих удовольствиях существенное и производительное, то есть хотят соединить приятное с полезным.

В аристократических обществах народ охотно предается необузданным и шумным увеселениям, которые отрывают его от сознания собственных бедствий.

Граждане демократии не любят, когда их таким образом отвлекают от самих себя и всегда лишь против воли выходят из своего естественного состояния.

Таким легкомысленным порывам они предпочитают тихие и серьезные развлечения, которые похожи на дела и не заставляют их забывать о них.

Многие американцы, вместо того, чтобы в свободное время весело танцевать на улице, как это делают в Европе люди их круга, предпочитают оставаться в одиночестве дома, за стаканом вина. Таким образом американец пользуется сразу двумя удовольствиями: он думает о своей торговле и напивается в семье, не переходя границ благопристойности.

Я считал англичан самым серьезным народом в мире, но, познакомившись с американцами, изменил свое мнение.

Я не буду утверждать, что темперамент не играл важной роли в образовании характера жителей Соединенных Штатов. Однако еще более, по моему мнению, повлияло в этом смысле политическое устройство страны.

Я думаю, что серьезность американцев явилась отчасти следствием их гордости. В демократических странах даже бедный человек высоко ставит свое личное достоинство, он смотрит на себя с чувством самодовольства и охотно воображает, будто и другие также им заняты.

Настроенный подобным образом, он тщательно следит за своими словами и поступками и бывает весьма осторожен из боязни показать, чего ему недостает. По его мнению, чтобы иметь достойный вид, нужно сохранять серьезность.

Но я знаю еще другую, более глубокую и важную причину, бессознательно производящую ту серьезность американцев, которая меня так удивляет.

Народы, живущие под деспотической властью, время от времени проявляют самые дикие взрывы веселья, но вообще они угрюмы и сосредоточенны, поскольку находятся под влиянием страха.

В тех абсолютных монархиях, где характер правления определяется обычаями и нравами, народ часто спокоен и весел, так как, пользуясь некоторой свободой и весьма значительной безопасностью, граждане устранены от самых важных жизненных забот; но все свободные народы серьезны, поскольку ум их обычно бывает занят разрешением какой-нибудь трудной задачи.

Особенно это заметно у свободных народов, имеющих демократическое устройство. Там во всех классах мы наблюдаем множество людей, постоянно озабоченных серьезным делом государственного управления; те же, кто не желает заниматься устройством государственного благополучия, всецело преданы заботам об увеличении собственного благосостояния. У такого народа серьезность характера свойственна уже не отдельным лицам, а становится национальной привычкой.

Рассказывают про подобные маленькие демократии древности, граждане которых собирались в общественных местах с венками из роз на головах и проводили время за танцами и зрелищами.

Я так же мало верю в существование таких республик, как и в республику Платона. Или если дело происходило действительно так, как нам рассказывают, то я утверждаю, что эти мнимые демократии состояли из элементов, отличных от наших, и не имели с последними ничего общего, кроме названия.

Не следует, однако, думать, что граждане, живущие в демократии, среди всех своих трудов считали себя вправе жаловаться, напротив, замечается противоположное: нет людей, которые были бы более довольны своим положением. Для них жизнь потеряла бы привлекательность, если бы их освободили от обременяющих их забот, они более преданы собственным проблемам, чем аристократические народы своим удовольствиям.

Теперь я спрашиваю, почему эти же самые демократические народы, будучи столь серьезными, отличаются порой самым необдуманным поведением?

Американцы, почти всегда сохраняющие степенный и холодный вид, тем не менее часто позволяют себе увлекаться далеко за границы благоразумия внезапным порывам страсти или необдуманной идеей, и иногда совершают самые безрассудные поступки.

Это противоречие не должно удивлять.

Бывает такое незнание, которое происходит от чрезвычайной гласности. В деспотических государствах люди не знают, что им делать, потому что им ничего не говорят; у демократических народов они часто действуют наудачу, потому что для них стремятся сделать все известным. Первые не знают, вторые забывают. Из-за множества мелких подробностей они не замечают главных контуров каждой картины.

Можно удивляться всем необдуманным речам, которые иногда говорит государственный человек в свободных, особенно в демократических государствах, не рискуя быть скомпрометированным; между тем как в абсолютных монархиях достаточно нескольких неосторожно произнесенных слов, чтобы навсегда разоблачить его и безвозвратно погубить.

Это объясняется сказанным раньше. Когда говорят среди огромной толпы, то множество слов остаются неуслышанными или тотчас забываются, но при молчании неподвижной толпы малейший шепот ясно доносится до слуха.

В демократиях положение человека никогда не бывает прочным, тысячи случайностей изменяют его, и в жизни постоянно господствует нечто неожиданное и непредвиденное. Вследствие этого человек нередко бывает вынужден делать то, чему он недостаточно научился, говорить о том, чего он вовсе не понимает, заниматься деятельностью, к которой не подготовлен долгим предварительным обучением.

В аристократиях всякий имеет только одну цель, которую и преследует. У народов же демократических жизнь человека сложнее, там редко один и тот же ум не охватывает сразу нескольких предметов и притом часто чуждых друг другу. Не будучи в состоянии хорошо ознакомиться со всеми этими предметами, человек легко довольствуется несовершенным познанием.

Если гражданин демократии не вынужден к спешной работе своими потребностями, то его подталкивают к этому его желания, так как среди всех благ, окружающих его, он ни одного не считает недоступным для себя. Он все делает наспех, довольствуется приблизительным и всегда останавливается лишь на мгновение, чтобы обдумать каждый из своих поступков.

Его любознательность и ненасытна, и удовлетворяется весьма малым, потому что он стремится знать не столько хорошо, сколько скоро и много.

Не имея времени на основательное изучение, он быстро теряет к нему интерес.

Итак, демократические народы серьезны потому, что общественный и политический строй постоянно направляет их к занятию важными делами, а поступают необдуманно из-за того, что не уделяют достаточно этим делам ни времени, ни внимания.

Привычка к невнимательности должна быть признана самым серьезным недостатком демократии.