Все свободные народы гордятся собой, но проявление национальной гордости у всех различно (V.).

Американцы в своих отношениях с иностранцами не выносят ни малейшего осуждения и в то же время ненасытны к похвалам. Им приятно самое ничтожное одобрение, но редко бывает довольно и самой большой похвалы, чтобы удовлетворить их. Они преследуют вас на каждом шагу, надеясь вызвать вашу похвалу, и если вы противитесь их настойчивости, то хвалят себя сами. Можно подумать, что они сомневаются в собственных заслугах, почему и желают постоянно видеть их перед своими глазами. Тщеславие американцев не только ненасытно, но еще завистливо и нетерпимо. Не давая ничего другим, оно постоянно требует для себя. Оно одновременно искательно и обидчиво. Я замечаю американцу, что страна, в которой он живет, прекрасна. Он отвечает: «Да, вы правы, нет другой такой страны в мире!» Я восхищаюсь свободой, которой пользуются ее жители, а он на это восклицает: «Свобода – драгоценный дар! Но очень мало народов, достойных ею пользоваться». Я отмечаю чистоту нравов, господствующую в Соединенных Штатах. «Для меня понятно, – говорит он, – что иностранец, привыкнув к развращенности, господствующей у всех других народов, должен быть поражен этим явлением». Я оставляю его любоваться самим собой, но он следует за мной и не отстает до тех пор, пока не заставит меня повторить то, что я только что сказал. Нельзя представить патриотизма более несносного и болтливого. Он становится в тягость даже самим его почитателям.

Иное мы видим в Англии. Англичанин спокойно пользуется теми воображаемыми или реальными преимуществами, какие, по его мнению, представляет его отечество. Если он ни в чем не признает превосходства других наций, то в то же время не требует этого признания и для своей. Осуждения иностранцев его не задевают, как для него ни лестна и их похвала. Ко всему миру он относится со сдержанностью, полной презрения и высокомерия. Его гордость не требует себе пищи, она удовлетворяется сама собой.

Странно, что эти два народа, происшедшие так недавно от одного корня, оказываются столь противоположными в способах выражения своих чувств и мыслей.

В аристократических государствах знатные люди пользуются огромными привилегиями, которыми удовлетворяется их гордость, не имея нужды поддерживаться мелкими выгодами, вытекающими из этих преимуществ. Поскольку эти привилегии достались им по наследству, то они смотрят на них как бы на часть самих себя или по крайней мере как на природное и неразрывное с их личностью право. Поэтому они спокойно довольствуются сознанием собственного превосходства, им не приходит в голову хвастаться преимуществами, которые всякий видит и никто не отрицает. Они не настолько удивлены ими, чтобы говорить о них. Они остаются важными в своем замкнутом величии, будучи уверены, что каждый их замечает, даже если они и не стараются выставлять себя на вид, и что никто не вздумает вывести их из этого величия.

Когда аристократия стоит во главе государственного управления, то ее национальная гордость принимает сдержанный, спокойный и высокомерный вид; все остальные классы нации подражают ей.

Напротив, если общественные положения мало различны, то самые мелкие преимущества приобретают огромное значение. Когда каждый наблюдает вокруг себя миллионы людей, владеющих одинаковыми или сходными преимуществами, тогда гордость делается требовательной и завистливой; она применяется к безделицам и упорно их отстаивает.

В демократиях, где общественные положения весьма изменчивы, приобретенные человеком преимущества почти всегда новы, поэтому он испытывает бесконечное наслаждение от постоянного выставления их напоказ, чтобы продемонстрировать их всем и самому убедиться в обладании ими, и поскольку в каждую минуту он может лишиться этих преимуществ, то всегда испытывает беспокойство и старается убедить, что все еще владеет ими. Граждане демократии любят свое отечество таким же образом, как и самих себя, поэтому отличающие их личное тщеславие черты переносятся ими и на их национальную гордость.

Беспокойное и ненасытное тщеславие демократических народов настолько зависит от равенства и изменчивости общественных положений, что и члены самого гордого дворянства проявляют ту же самую страсть в тех сторонах их жизни, где можно еще встретить что-нибудь непостоянное и спорное.

Аристократический класс всегда отличается от прочих классов нации по объему и постоянству своих привилегий. Но иногда случается, что многие члены этого класса отличаются между собой только мелкими мимолетными преимуществами, приобрести и потерять которые они могут ежедневно.

Бывало, что члены могущественной аристократии, живущие в столице или при дворе, с ожесточением оспаривали друг у друга ничтожнейшие преимущества, зависевшие от каприза моды или прихоти их господина. Они проявляли тогда относительно друг друга ту же ребяческую зависть, какую испытывают демократические народы, с такой же страстью стремились завладеть малейшей выгодой и находили нужным выставлять напоказ отличающие их преимущества.

Если бы у царедворцев могла быть когда-нибудь национальная гордость, то я не сомневаюсь в том, что она была бы у них такая же, как у народов демократических.