На первый взгляд нет ничего более ничтожного, как внешняя форма человеческих действий, и в то же время ничему люди не придают более важного значения. Они привыкают ко всему, исключая жизни в обществе, не имеющем их манер. Поэтому влияние, которое оказывает общественный и политический строй на внешнее обращение, заслуживает серьезного рассмотрения.

Вообще говоря, те или иные манеры происходят из свойств самых нравов, но иногда они являются следствием произвольного соглашения между известными людьми, то есть в одно и то же время бывают и природными, и приобретенными.

Когда люди замечают, что за ними, без всякого труда с их стороны, признается неоспоримое первенство, когда они постоянно имеют перед глазами высокие цели, которыми занимаются, предоставив частности другим людям, и когда они живут среди богатства, не ими приобретенного и которого они не боятся лишиться, то понятно, что они с презрительным высокомерием относятся к мелким интересам и заботам о материальной стороне жизни и что они отличаются природным благородством мыслей, проявляющимся как в их словах, так и в манерах.

В демократических странах манеры обычно не отличаются благородством, поскольку частная жизнь не выходит там из круга мелких интересов. Часто они бывают вульгарны, так как мысль там редко имеет случай возвышаться над ежедневными заботами о домашнем благополучии.

Истинное достоинство в обращении заключается в умении всегда занимать свое место, не становясь ни выше, ни ниже; это столь же доступно для крестьянина, как и для принца. В демократиях всякое положение кажется сомнительным, вследствие чего и происходит, что обращение там часто бывает гордым, но редко достойным. Кроме того, оно никогда не бывает ни подчинено строгим правилам, ни очень утонченным.

В демократиях люди слишком подвижны для того, чтобы небольшая группа их могла выработать определенные правила общежития и настоять на том, чтобы все ими руководствовались. Там каждый поступает почти по своему усмотрению, и в обращении постоянно присутствует некоторая бессвязность, так как они скорее зависят от индивидуальных чувств и мыслей каждого, чем вырабатываются по идеальному образцу, заранее установленному для общего подражания.

Впрочем, это явление особенно ярко выступает только в момент, следующий тотчас за падением аристократии, впоследствии же оно делается менее резким.

Тогда новые политические учреждения и нравы соединяют в общих местах и заставляют жить вместе людей, воспитание и обычаи которых еще поразительно несходны, вследствие чего ежеминутно выказывается значительная пестрота. В обществе живет воспоминание о том, что был определенный кодекс вежливости, но уже неизвестны ни его содержание, ни где он находится. Люди растеряли общие законы вежливого обращения, но пока не решились обходиться без них; каждый старается выработать из остатков старых обычаев какое-нибудь произвольное и непостоянное правило; так что в обращении нельзя найти ни той правильности, ни того величия, какие наблюдаются у аристократических народов, ни той простоты и свободы, какие в нем замечаются иногда в демократии; оно одновременно и стеснено и бесцеремонно.

Подобное положение не совсем нормально.

Когда равенство господствует вполне и долгое время, тогда все люди, имея приблизительно одни и те же мысли и занимаясь одинаковыми проблемами, не считают нужным ни сговариваться, ни подражать друг другу для того, чтобы общаться и делать одно и то же. В их манерах постоянно встречается множество мелких несходств, но в них не замечается больших различий. Они никогда не бывают вполне сходными, потому что не имеют одинакового образца, но и не бывают слишком несходными, поскольку находятся в одинаковых условиях. По первому впечатлению можно было бы сказать, что все американцы сходны в своих манерах. Только всматриваясь в них, можно заметить те особенности, которыми все они отличаются друг от друга.

Англичане насмешливо относятся к манерам американцев, примечательно, что большинство тех, кто изображает нам по этому поводу столь забавные картины, принадлежит к средним классам Англии, к которым приложима та же самая картина, так что эти беспощадные критики обычно сами служат примером того, что они осуждают в Соединенных Штатах. Они не понимают, что издеваются сами над собой к удовольствию аристократии их отечества.

Ничто так не вредит демократии, как внешняя форма ее нравов; многие охотно мирятся с ее недостатками, но не могут выносить ее манер.

Я не согласен, однако, с тем, что в манерах демократических народов нечего было бы похвалить.

У аристократических народов все близко стоящие к высшему классу стремятся походить на этот последний, вследствие чего возникают весьма нелепые подражания. Если у демократических народов нет образцов для величественных манер, то они по крайней мере освобождены от необходимости встречать на каждом шагу их плохие подражания.

В демократиях манеры никогда не бывают так утонченны, как у народов аристократических, но в то же время они не представляются столь грубыми. Вы не услышите там ни крепких слов простонародья, ни благородных и изысканных выражений знатных вельмож. Очень часто их нравы бывают пошлыми, но не грубыми и низкими.

Я говорил, что в демократиях не может выработаться определенных правил вежливости. В этом есть свои неудобства и преимущества. В аристократиях правила приличия накладывают на всех одинаковый внешний отпечаток, они делают членов одного и того же класса сходными, несмотря на различие их личных склонностей; украшают и скрывают естественные свойства. У демократических народов манеры не так хорошо выработаны, но часто они бывают искренние. Они представляют как будто легкий, неплотный покров, через который не трудно видеть настоящие чувства и мысли каждого человека. Форма и содержание человеческих действий находятся там в тесной связи, и если великая картина, представляемая человечеством, кажется менее красивой, зато она более верна. Таким образом, можно сказать, что результатом демократии является не то, что она дает людям известные манеры, а то, что не позволяет им приобрести никаких.

Иногда в демократии можно встретить чувства, добродетели и пороки, свойственные аристократии, но никогда нельзя заметить ее манер. Последние погибают и исчезают безвозвратно, когда демократическая революция завершается.

Кажется, нет ничего столь долговечного, чем манеры аристократического класса, поскольку он сохраняет их еще спустя некоторое время после того, как лишился своего богатства и могущества. Но в то же время нет ничего и менее прочного, так как едва лишь они пропадают, как от них не остается и следа, так что с момента их исчезновения трудно даже и понять, какие они были. Такое чудо возникает из-за общественного строя, и для того, чтобы оно свершилось, достаточно нескольких поколений.

Главнейшие черты аристократии после ее уничтожения остаются запечатленными на страницах истории, но изящные и легкие формы ее нравов исчезают из памяти людей почти тотчас же за ее падением; они делаются для них непонятными, как только исчезают у них из глаз, поскольку для того, чтобы испытывать тот вид утонченного удовольствия, которое вызывается изяществом и тонкостью манер, нужно к нему быть подготовленным привычкой и воспитанием чувства; а если они выходят из употребления, то теряется и вкус к этому удовольствию.

Таким образом, демократические народы не только не могут приобрести аристократических манер, но они и не понимают их и не желают иметь; в общем, они не могут их представить, словно они никогда не существовали.

Не нужно придавать большого значения этой потере, но следует пожалеть о ней.

Я знаю, что бывали люди с изысканными манерами и вместе с тем с очень пошлыми чувствами: придворная жизнь достаточно показала, как под величественной внешностью часто может скрываться низкая душа. Но если аристократические манеры не порождали добродетели, то они порой украшали ее. Не совсем обычное зрелище представлял этот многочисленный и могущественный класс, у которого все внешние проявления жизни, казалось, постоянно свидетельствовали о врожденной возвышенности чувств и мыслей, об изяществе и строгости вкусов, об утонченности нравов.

Аристократические манеры делали возможными прекрасные иллюзии относительно человеческой природы, и хотя картина порой была неверной, вид ее доставлял возвышенное наслаждение.