Можно бы подумать, что конечным результатом и неизбежным следствием демократических учреждений будет слияние граждан в частной жизни, как и в общественной, и принуждение их всех жить сообща.

Но это значило бы придавать равенству, создаваемому демократией, слишком грубую и тираническую форму.

Никакой общественный строй и никакие законы не могут сделать людей настолько сходными, чтобы не проявлялась разница в их воспитании, богатстве, наклонностях, а различные люди, если и могут порой находить выгоду в том, чтобы выполнять сообща одно и то же дело, то, надо думать, никогда не найдут в этом для себя удовольствия; несмотря ни на что, они будут избегать власти законодателя и, ускользая из круга, в который их хотят заключить, станут создавать рядом с большим политическим обществом маленькие частные общества, для которых связью явится сходство социальных положений, обычаев и нравов.

В Соединенных Штатах граждане не имеют никакого превосходства одни над другими, они не обязаны и навязывать друг другу повиновения или уважения, они вместе отправляют правосудие и управляют государством и обычно собираются все вместе для ведения дел, имеющих влияние на их общую судьбу, но я никогда не слышал, чтобы предполагалось заставить их устраивать себе одинаковые развлечения или собираться для удовольствий, смешиваясь в одних и тех же местах.

Американцы, так легко смешивающиеся в стенах политических собраний и судов, напротив, заботливо стремятся к разделению на очень обособленные маленькие общества, чтобы пользоваться отдельно от других удовольствиями частной жизни. Каждый из них охотно признает всех своих сограждан равными себе, но принимает лишь немногих в число своих друзей и знакомых.

Я нахожу это вполне естественным. По мере того, как расширяется сфера политического общества, следует ожидать, что круг частных отношений будет суживаться. Вместо предположения о том, что граждане новых обществ станут жить общей жизнью, я опасаюсь, что в конце концов они придут к образованию очень мелких кружков.

У народов аристократических различные классы представляют как бы обширные ограды, из которых невозможно выйти и в которые нельзя войти. Классы не сообщаются между собой, но внутри каждого из них люди по необходимости поддерживают постоянные отношения. Даже когда они по природе расходятся в своих наклонностях, то общее сходство положения сближает их.

Но когда возникновение частных и повседневных отношений между известными людьми не обусловливается ни законом, ни обычаем, то место этих последних занимает случайное сходство мнений и наклонностей, вследствие чего отдельные общества делаются разнообразными до бесконечности.

В демократии, где граждане никогда не отличаются значительно одни от других и оказываются настолько близкими, что могут смешаться в общей массе, возникает множество искусственных и произвольных делений, с помощью которых каждый старается выгородить себя, опасаясь быть увлеченным против собственной воли в общую толпу.

Иначе и быть не может, ведь возможно изменить человеческие учреждения, но не самого человека. Как бы ни было сильно стремление общества сделать граждан равными и похожими друг на друга, самолюбие отдельных личностей всегда будет стараться избежать уравнения и создать для себя где-нибудь неравенство, которым оно могло бы воспользоваться.

В аристократиях люди разделены высокими, неподвижными преградами, в демократиях же их разделяет множество тонких, едва заметных нитей, которые ежеминутно рвутся и постоянно меняют свое место.

Каков бы ни был прогресс равенства, всегда у демократических народов станет возникать большое число мелких частных обществ среди крупного политического общества. Но ни одно из них по своему образу действий не будет иметь сходства с высшим классом, правящим в аристократии.