Были такие историки и философы, которые утверждали или допускали, что строгость нравов у женщин находится в зависимости от того, ближе или дальше они живут от экватора. Таким способом нетрудно отвечать на вопросы, достаточно было бы глобуса и циркуля, чтобы в одну минуту решить одну из самых сложных задач, представленных человечеством.

По моему мнению, эта материалистическая доктрина не подтверждается фактами.

Одни и те же народы в различные эпохи своего существования бывали то целомудренными, то развращенными, следовательно, строгость или беспорядочность нравов зависели не только от неизменной природы страны, но и от каких-нибудь способных изменяться причин.

Я не стану отрицать, что в определенном климате страсти взаимного влечения двух полов бывают особенно сильны, но думаю, что эта прирожденная страстность может быть развита или сдержана общественным строем и политическими учреждениями.

Хотя путешественники, посещавшие Северную Америку, во многом расходятся между собой, но все единогласно признают, что нравы там гораздо строже, чем в какой-либо другой стране.

Несомненно, что в этом отношении американцы стоят несравненно выше своих отцов, англичан. Чтобы доказать это, достаточно бросить беглый взгляд на обе нации.

В Англии, как и во всех других европейских странах, общественное злословие постоянно избирает своим предметом слабости женщин. Там часто можно слышать жалобы философов и государственных людей на недостаточную строгость нравов, то же самое постоянно подтверждается и литературой.

В Америке во всех книгах, не исключая романов, женщина предполагается целомудренной, никто здесь не рассказывает о любовных похождениях.

Эта чрезвычайная строгость американских нравов зависит, без сомнения, отчасти от свойств страны и религии. Но все эти причины, встречающиеся и в других местах, еще недостаточно объясняют данное явление. Нужно искать еще другую, особенную причину.

Эта причина, мне кажется, кроется в равенстве и вытекающих из него последствиях.

Равенство общественных положений само по себе не может создать строгость нравов, но нет сомнения, что оно готовит для нее благоприятную почву.

У аристократических народов рождение и состояние часто делают из женщины и мужчины существа до того не сходные, что они никогда не могут соединиться. Страсть сближает их, но общественный строй и обусловленные им понятия не допускают между ними постоянной и открытой связи, вследствие чего неизбежно возникает много временных и тайных связей. Природа вознаграждает себя за стеснения, налагаемые законом.

Совсем другое мы видим, когда равенство состояний уничтожает все воображаемые или действительные преграды, разделявшие мужчину и женщину. Тогда уже нет ни одной девушки, которая не верила бы в возможность стать женой человека, которому она нравится; и это противодействует беспорядочной жизни до брака. Ведь как бы ни была легковерна страсть, вряд ли женщина поверила бы в любовь того, кто не женится на ней, имея возможность.

Ничто так не оправдывает незаконной любви в глазах тех, кто ее испытывает, или толпы, которая ее видит, как насильственные или случайные браки[316].

В странах, где женщине предоставлена свобода выбора и где воспитание дает ей возможность сделать хороший выбор, общественное мнение неумолимо к ее проступкам.

Ригоризм американцев отчасти вытекает отсюда. Они смотрят на супружество как на договор, часто обременительный, но в котором, однако, надо строго исполнять все правила, потому что они могли быть известны заранее и можно было не принимать на себя никаких обязательств.

То, что делает верность более обязательной, делает ее и более легкой.

В аристократических странах брак имеет целью соединять скорее имущества, чем лиц, поэтому иногда случается, что муж берется со школьной скамьи, а жена от кормилицы. Неудивительно, что брачные узы, соединяющие их имущества, оставляют чуждыми друг другу их сердца. Это неизбежно вытекает из самого свойства договора.

Напротив, когда каждый сам выбирает себе подругу, так что ничто внешнее не стесняет и даже не направляет его, тогда обычно мужчину и женщину сближает только сходство вкусов и мнений. Оно и связывает их, и заставляет постоянно жить вместе.

Наши отцы имели странный взгляд на брак.

Заметив, что незначительное число браков, заключавшихся в их время по взаимному влечению, имело почти всегда печальный конец, они решили, что советоваться с собственным сердцем в подобном деле весьма опасно. Случай казался им более прозорливым, чем свободный выбор.

Нетрудно, однако, было понять, что примеры, бывшие у них перед глазами, ничего не доказывали.

Прежде всего я должен заметить, что если демократические народы предоставили женщине свободу в выборе мужа, то они постарались сначала дать ее уму развитие, а ее воле силу, необходимые для подобного выбора, тогда как у народа аристократического молодые девушки, тайком освободившись из-под отеческой власти и бросаясь в объятия человека, которого не имели времени узнать, ни способности оценить, лишены всех этих гарантий. Поэтому ничего нет удивительного, если они неверно оценивают свою свободную волю, впервые ими испытываемую, или впадают в жестокие заблуждения, или если, не получив демократического воспитания, совершат серьезные ошибки, желая следовать, выходя замуж, обычаям, установившимся в демократии.

Но это еще не все.

Когда мужчина и женщина желают сблизиться вопреки неравенству, господствующему в аристократическом обществе, то им нужно преодолеть огромные препятствия. Порвав или ослабив узы послушания родительской власти, они должны еще сделать последнее усилие, чтобы вырваться из-под господства обычаев и тирании общественного мнения, когда же наконец они решают свою трудную задачу, то остаются как бы совершенно чужими людьми в среде друзей и близких людей. Их разделяет предрассудок, которым они пренебрегли. Такое положение очень скоро ослабляет их энергию и ожесточает сердце.

Если случается, что супруги, соединившись таким образом, становятся сначала несчастными, а потом преступными, то это следует объяснять не свободой выбора, а скорее тем, что подобные выборы не допускаются в обществе, в котором они живут.

Кроме того, не надо забывать, что та же самая сила, заставляющая человека порвать с общераспространенными заблуждениями, почти всегда выводит его за границы благоразумия, что для того, чтобы решиться объявить войну, даже справедливую, идеям своего века и отечества, нужно иметь склонность к насилию и смелость, и что люди подобного характера, каково бы ни было направление их деятельности, редко достигают счастья и добродетели. Это обстоятельство объясняет, почему в революциях, самых неизбежных и святых, редко можно встретить умеренных и честных революционеров.

Итак, когда человек, живущий в аристократическом веке, руководствуется при вступлении в брак только собственными взглядами и вкусами, то нет ничего удивительного в том, что вскоре после этого в его семью вторгаются нравственная распущенность и несчастье.

Но когда такой образ действия является обычным и естественным порядком вещей, когда общественный строй ему содействует, отеческая власть соглашается с ним и общественное мнение его одобряет, то нельзя сомневаться в том, что внутренний мир в семье делается от этого более прочным, а супружеская верность лучше обеспеченной.

Почти каждый гражданин демократии действует на политическом поприще или занимается какой-нибудь профессией, а с другой стороны, незначительные средства заставляют женщину постоянно оставаться в доме и вникать во все мелочи домашнего хозяйства.

Это различие и напряженность труда являются как бы естественной преградой, которая, разделяя оба пола, делает более редкими и менее настойчивыми ухаживания одной стороны и более легким сопротивление другой.

Нельзя сказать, что равенство само по себе могло сделать человека целомудренным, но оно придает менее опасный характер его беспорядочному поведению. Поскольку при таких условиях ни у кого нет времени и случая вести атаку на добродетель, которая хочет защищаться, то в обществе оказывается одновременно большое число куртизанок и множество честных женщин.

Такой порядок вещей может быть причиной отдельных несчастий, но он не мешает прочности и здоровью общественного организма, не порывает семейных связей и не расшатывает национальных нравов. Для общества опасна не сильная развращенность некоторых, но общая распущенность.

В глазах законодателя проституция гораздо менее опасна, чем неподобающее поведение.

Но эта суетливая и беспокойная жизнь, которая дается людям равенством, отвлекает их от любовных приключений не из-за одного недостатка времени, – для этого существует и иной путь, более скрытый, но и более верный.

Люди, живущие во времена демократии, усваивают умственные привычки промышленных и торговых классов; ум их приобретает серьезный, расчетливый и положительный склад и легко отказывается от идеалов для какой-нибудь более явной и близкой цели, являющейся необходимым и ежедневным предметом желаний. Таким образом, равенство не уничтожает воображения, оно лишь ограничивает его и удерживает его полет не высоко над землей. Никто не бывает так мало мечтательным, как граждане демократии, никто из них не предается тому праздному созерцанию, за которым обычно следуют сильные душевные волнения.

Правда, они ценят глубокую, правильную и спокойную привязанность, делающую жизнь приятной и безмятежной, но не имеют никакого влечения к тем сильным и изменчивым душевным движениям, которые волнуют и сокращают жизнь.

Я знаю, что все предыдущее приложимо вполне только к Америке и не может в настоящее время, как общее правило, быть распространено на Европу.

Вот уже полвека, как законы и обычаи с небывалой силой влекут многие европейские народы к демократии, причем нельзя сказать, что взаимные отношения мужчины и женщины сделались у этих народов более правильными и чистыми, в иных случаях замечается даже противоположное. Жизнь некоторых классов стала правильнее, общая же нравственность понизилась. Я не боюсь отметить это, потому что я столь же мало желаю льстить своим современникам, как и злословить.

Подобное зрелище может нас опечалить, но ему не следует удивляться. Благотворное влияние, оказываемое демократическим общественным строем на правильность нравов, становится заметным лишь спустя время. Если равенство социальных положений благоприятствует чистоте нравов, то общественная работа, готовящая это равенство, очень вредит им.

В течение пятидесяти лет преобразовательной жизни Франции мы редко имели свободу, но постоянно беспорядок. Среди всеобщего смешения идей, общего переворота мнений, нестройной смеси справедливого и несправедливого, истинного и ложного, права и факта, общественная добродетель сделалась ненадежной, а частная нравственность шаткой.

Но все революции, каковы бы ни были их цели и их деятели, сначала производили сходные результаты. Даже те, которые наконец укрепили нравы, начали с их ослабления.

Поэтому беспорядочность, которой мы часто бываем свидетелями, по моему мнению, недолговременна. На это указывают уже многие признаки.

Нет ничего хуже испорченности аристократии, сохранившей свои богатства, но потерявшей власть, вынужденной ограничиваться пошлыми наслаждениями, но еще владеющей очень большим досугом. Великие мысли и могучие страсти, прежде вдохновлявшие ее, исчезают из нее; вместо этого мы видим в ней только множество мелких разъедающих пороков, которые разводятся в ней, как черви в трупе.

Никто не спорит о том, что французская аристократия прошлого столетия была очень развратна, в то время как старинные обычаи и верования поддерживали еще чистоту нравов в других классах.

Нетрудно также согласиться и с тем, что в наше время нельзя не заметить среди обломков той же самой аристократии определенной строгости принципов, а вместо того распущенность проникает в средние и низшие слои общества; так что те же самые семьи, которые пятьдесят лет назад были самыми распущенными, теперь являются безупречными; таким образом, кажется, что демократия возвысила нравственность лишь аристократических классов.

Революция, разделив имущество дворян, заставив их прилежно заняться своими делами и семьями, соединив их под одной кровлей с детьми, придав более разумное и строгое направление их мыслям, вызвала в них, незаметно для них самих, уважение к религиозным верованиям, любовь к порядку, к мирным удовольствиям, к семейному счастью и к благосостоянию. В то же время остальная часть нации, имевшая те же наклонности, была увлечена к беспорядкам тем самым усилием, которое было необходимо для того, чтобы ниспровергнуть старые политические основы и обычаи.

Старая французская аристократия испытала на себе следствие великой революции, но она не волновалась революционными страстями и не разделяла произведших ее нередко анархических увлечений; легко понять, почему она испытывает на своих нравах благотворное влияние этой революции раньше, чем те, кто ее сделал.

Итак, можно сказать, хотя это и кажется удивительным, что в наше время лучшими носителями нравственности, которую можно ждать от демократии, являются самые антидемократические классы нации.

Я не могу не думать, что когда мы овладеем всеми результатами демократической революции, выйдя из порожденного ею беспорядка, тогда то, что теперь справедливо лишь относительно некоторых, распространится постепенно на всех.