Американцы, как и всякий серьезный и положительный народ, отличаются мстительным характером. Они почти никогда не забывают обиды, зато их и нелегко оскорбить; чувство злобы в них так же трудно зажечь, как и погасить.
В аристократических обществах, где всеми отношениями руководит незначительная группа людей, внешние отношения людей подчинены строго определенным правилам. Каждый там полагает, что ему точно известно, каким способом надо свидетельствовать свое почтение или выражать благосклонность; этикет представляет таким образом науку, знание которой предполагается у всех.
Обычаи высшего класса служат предметом подражания для остальных классов, и кроме того, еще каждый из этих последних вырабатывает собственный кодекс, уважать который считается обязательным для его членов.
Таким образом, правила вежливости разрастаются в сложную систему законодательства, постичь ее в совершенстве весьма трудно, а уклониться от нее безнаказанно для себя также нельзя; вследствие этого каждый человек постоянно рискует против своей воли нанести жестокое оскорбление или сам получить такое же.
Но когда сословные неравенства начинают сглаживаться и люди, различные по своему рождению и образованию, смешиваются и сливаются в одних местах, тогда соглашение относительно правил светского обращения является почти невозможным. Поскольку закон становится не ясен, то даже в глазах людей, которые с ним знакомы, нарушение его не является преступлением, поэтому обращают больше внимания на сущность дела, чем на форму; люди становятся в одно и то же время и не так вежливы, но и не так притязательны.
Существует множество мелких правил вежливости, которым американец не придает никакого значения, он или никого не считает обязанным по отношению к нему соблюдать такую вежливость, или предполагает, что она не соблюдается по неведению. Поэтому он не замечает непочтительного отношения к себе, он же извиняет его; обращение его делается поэтому менее учтивым, а нравы более простыми и мужественными. Но у американцев эта взаимная снисходительность и это мужественное доверие в их взаимоотношениях имеют, кроме того, еще другую более важную и глубокую причину. Эту причину я указал уже в предыдущей главе.
В Соединенных Штатах гражданское неравенство людей заметно в слабой степени, в политическом же значении все классы совершено равноправны, поэтому американец считает себя свободным от выражения особого внимания к кому-либо из себе подобных, равным образом и сам не требует его от других. Поскольку он вовсе не считает для себя выгодным с особым жаром домогаться знакомства с кем-либо из своих сограждан, то не может представить, чтобы и другой мог отвергать его знакомство; не презирая никого за общественное положение, он не может вообразить, чтобы его стали презирать по этой причине, и пока не заметит обиды, до тех пор не предполагает, чтобы его желали оскорбить.
Общественный строй американцев делает их мало обидчивыми в мелочах, с другой стороны, демократическая свобода, которой они пользуются, завершает распространение в их национальных нравах той же мягкости.
Политические учреждения Соединенных Штатов постоянно приводят в соприкосновение между собой граждан всех классов и заставляют их общими силами стремиться к осуществлению великих задач. Таким занятым людям нет времени думать о мелочах этикета, да они и не считают нужным останавливать на нем свое внимание, ведь их прямая выгода – жить в согласии. Таким образом, американцы привыкают при встречах с людьми обращать больше внимания на их мысли и чувства, чем на манеры, к мелочам они вовсе не чувствительны.
Я не раз замечал, что в Соединенных Штатах нелегко дать понять человеку, что его присутствие становится для вас тягостным. Окольными путями этого не всегда можно достигнуть.
Я противоречу американцу на каждом слове, чтобы дать ему почувствовать, что его беседа меня утомляет, но вместо этого вижу, как он делает новые усилия, чтобы меня убедить; если же я храню упорное молчание, то он воображает, будто я глубоко задумался над теми истинами, которые он мне излагает; когда, наконец, я скрываюсь от его преследований, то он предполагает, что меня зовет какое-нибудь срочное дело. Этот человек до тех пор не поймет, что он надоел мне, пока я сам не скажу ему этого, так что я могу спастись от него, только став его смертельным врагом.
Удивляет, что этот же самый человек, будучи перенесен в Европу, вдруг делается боязливым и осторожным в своих отношениях, что теперь мне так же трудно его не обидеть, как прежде было сложно вызвать его неудовольствие. Эти два столь различные результата суть произведения одной и той же причины.
Демократические учреждения прививают людям очень высокое мнение о самих себе и об их отечестве. Американец покидает свою страну с чувством гордости. Он приезжает в Европу и сразу замечает, что там вовсе не так заняты Соединенными Штатами и населяющим их великим народом, как он это воображал. Это начинает его раздражать.
Американец слышал раньше, что в нашем полушарии существует неравенство состояний. И действительно, он замечает, что у европейских народов следы классовых различий еще не совсем стерлись, там богатство и рождение сохраняют за собой какие-то привилегии, не признать которые ему так же трудно, как и точно определить. Подобное явление его удивляет и беспокоит, поскольку оно для него ново. Ничто из виденного им в своей стране не помогает ему понять его. Он не знает, какое место ему следует занять в данной иерархии, наполовину распавшейся, среди этих классов, различие которых еще достаточно для того, чтобы они питали взаимное презрение и ненависть, и которые в то же время настолько близки, что он постоянно может их смешивать. Он боится занять слишком высокое, а еще более слишком низкое место. Эта двойная опасность постоянно держит его ум в напряжении и стесняет как действия, так и речь.
Американцу известно, что европейский церемониал изменяется до бесконечности, сообразно общественному положению человека. При воспоминании об этом прошлом он окончательно теряется, и тем более боится не получить должного ему уважения, не зная точно, в чем оно выражается. Он держит себя как человек, против которого замышляют всевозможные козни. Общество людей служит для него не развлечением, а напротив, ставит его в серьезные затруднения. Он взвешивает малейший ваш поступок, пытливо смотрит вам в лицо и тщательно анализирует каждое ваше слово, боясь, не заключает ли оно какого-нибудь скрытого, оскорбительного для него намека. Я думаю, что не найдется деревенского дворянина, который бы с такой придирчивостью следил за правилами обходительности, как американец: он старается выполнять мелкие детали этикета и не терпит, если какое-нибудь из них не соблюдается по отношению к нему. Он одновременно и мелочно вежлив, и требователен, ему хотелось бы соблюдать меру, но он боится впасть в преувеличение, и поскольку он не знает границ между тем и другим, то и сохраняет неловкую и высокомерную сдержанность.
Но это еще не все. А вот особое свойство человеческого сердца.
Американец постоянно говорит о том удивительном равенстве, какое господствует в Соединенных Штатах, он им очень гордится за свое отечество, но для себя втайне недоволен им и старается показать, что сам составляет исключение из общего правила, которое прославляет.
Не найдется ни одного американца, который не стремился бы производить свой род от первых основателей колоний, а что касается отпрысков знаменитых английских фамилий, то мне кажется, что вся Америка заселена ими. Когда богатый американец приезжает в Европу, то первая его забота – окружить себя всевозможной пышностью и роскошью. Он так боится, чтобы в нем не признали простого гражданина демократии, что изворачивается, чтобы только являться перед вами каждый день все в новом блеске своего богатства. Он поселяется в лучшей части города и постоянно окружен целым штатом слуг.
Мне приходилось слышать от одного американца жалобы на то, что в первых парижских салонах встречается слишком разнородное общество; вкус, господствующий там, казался ему недостаточно чистым, и он ловко давал заметить, что, по его мнению, в этих салонах недостает изящества манер. Он не мог привыкнуть видеть ум, заключенный таким образом в пошлую оболочку.
Подобные контрасты не должны нас удивлять. Если бы в Соединенных Штатах следы аристократических различий не исчезли, то американцы были бы не так просты и снисходительны в своем отечестве и не так требовательны у нас.