В века веры конечная цель жизни ставится за пределами жизни.

Люди этих времен таким образом естественно и, так сказать, сами того не желая, привыкают в течение длинного ряда лет иметь в виду одну неподвижную цель, к которой они и идут; они незаметно привыкают подавлять множество мелких, минутных желаний, чтобы достигнуть удовлетворения этого великого и неизменного желания, которым они томятся. Эти привычки сказываются и тогда, когда люди хотят заняться каким-нибудь земным делом. Они охотно ставят своей деятельности на земле общую и определенную цель, к которой и направляют все свои силы. Они не увлекаются каждый день какой-нибудь новой попыткой, у них есть строго определенные цели, которые они неустанно преследуют.

Это объясняет, почему религиозные народы часто выполняли работу, требующую столь продолжительного труда. Оказывается, что, заботясь о будущей жизни, они открыли великую тайну успеха в настоящей.

Религия вырабатывает общую привычку всегда иметь в виду будущее. В этом отношении для счастья в настоящей жизни она так же полезна, как и для блаженства в будущей. Это – одна из самых важных в политическом отношении ее сторон.

Но по мере того как свет веры меркнет, взгляд человеческий делается более узким, и можно сказать, что людям предмет их деятельности с каждым днем кажется все ближе.

Раз они отвыкли интересоваться тем, что должно произойти после смерти, то легко погружаются в полное, животное равнодушие к будущему, которое вполне соответствует известным инстинктам человеческого рода. Раз они потеряли способность ставить свои главные надежды в далеком будущем, то они должны хотеть немедленного исполнения малейших желаний, и, по-видимому, с того момента, когда они потеряли надежду на вечную жизнь, они действуют так, словно им дан только один день жизни.

Таким образом, в века неверия всегда следует бояться, что люди будут отдаваться во власть изменчивой игры своих желаний, что, отказываясь от того, чего нельзя приобрести без продолжительных усилий, они не совершат ничего великого, постоянного, прочного.

Если у такого народа общественный строй становится демократическим, то указанная мной опасность увеличивается.

Когда каждый старается менять место, когда неограниченная конкуренция открыта для всех, а в демократической суматохе богатства накапливаются и разлетаются в одно мгновение, то в человеческом уме возникает мысль о неожиданном и легко достающемся счастье, об огромных богатствах, приобретаемых и теряемых, картина удачи во всех ее формах. Неустойчивость общественного устройства благоприятствует естественной неустойчивости желаний. Среди этих постоянных колебаний судьбы настоящее вырастает и заслоняет собой будущее, которое стушевывается; люди не хотят загадывать дальше завтрашнего дня.

В тех странах, где по несчастному стечению обстоятельств неверие и демократия встречаются, философы и правители должны стараться отодвинуть в глазах людей цель их деятельности; в этом заключается их задача.

Моралист, не расходясь с духом своего времени и страны, должен учить, как устоять против него. Пусть он каждый день пытается доказать современникам, что даже среди окружающего их волнения гораздо легче, чем они предполагают, задумывать и выполнять долговременные проекты. Пусть он покажет, что хотя человечество изменилось, однако способы, с помощью которых люди могут приобретать блага этого мира, остались прежние, и что у демократических народов, как и везде, достигнуть полного удовлетворения общей жажды счастья можно, только не поддаваясь тысяче мелких, повседневных, мимолетных желаний.

Не менее определенна и задача правителей.

Всегда важно, чтобы правители народов не упускали из виду будущего, но в века демократии и неверия это еще необходимее, чем в другое время. Действуя таким образом, правители демократии не только приводят в хорошее состояние общественные дела, но своим примером учат и простых граждан решать их частные проблемы.

Особенно они должны стараться, насколько это возможно, изгнать из политического мира случайность.

Внезапное и незаслуженное возвышение придворного в аристократической стране производит лишь мимолетное впечатление, потому что здесь вся совокупность учреждений и верований заставляет человека медленно двигаться тем путем, с какого он не может сойти.

Но нет ничего гибельнее подобных примеров, когда они представляются демократическому народу. Они окончательно выталкивают его на ту наклонную плоскость, куда все увлекает его. Поэтому во времена скептицизма и равенства следует особенно тщательно остерегаться, чтобы место знания и заслуг не заняла любовь народа или правителя, которую дает или отнимает случай. Желательно, чтобы успех всегда являлся наградой трудам, чтобы не было доступной славы и честолюбию не приходилось долго сосредоточивать свое внимание на цели, прежде чем достигнуть ее.

Правительства должны стараться снова возбудить в людях интерес к будущему, интерес, которого уже не внушают им ни религия, ни общественный строй; они должны не на словах, а на деле каждый день показывать гражданам, что богатство, слава, власть бывают наградой за работу, что великие успехи увенчивают собой только долгие стремления, что без труда нельзя приобрести ничего прочного.

Когда люди привыкают задолго предвидеть и надеяться на то, что должно случиться с ними на земле, то им всегда трудно удержать свои помыслы в тесных пределах земной жизни, и они охотно переходят их, желая заглянуть еще дальше в будущее.

Я не сомневаюсь, что, приучая граждан думать о будущем в этой жизни, можно постепенно, незаметно для них самих, приблизить их к религиозным верованиям.

Таким образом, средство, которое до известной степени позволяет людям обходиться без религии, является, быть может, единственным, какое только остается нам, чтобы долгим обходным путем вести человечество к вере.