Я часто замечал, что американцы, обсуждая дела, выражаются ясно и сухо, без всяких украшений слога, чрезвычайная простота которого порой доходит до вульгарности, легко впадают в напыщенность, желая говорить поэтическим слогом. Они тогда выглядят высокопарными от начала до конца своей речи, и, слушая, как они по любому поводу сыпят картинами, можно подумать, что они никогда ничего не говорили просто.

У англичан реже наблюдается подобный недостаток.

Причину этого можно указать без особого труда.

В демократических обществах каждый гражданин обычно занят самим собой. Если он обратит свои взгляды выше, то увидит лишь огромный образ всего общества или еще больший – человечества. Он имеет только понятия или очень частные и ясные, или весьма общие и неопределенные. В середине между ними пустота.

Поэтому, когда его выводят из самонаблюдения, то он всегда ждет, что ему покажут какой-нибудь необыкновенный предмет, и только в таком случае соглашается на минуту оторваться от мелких и сложных забот, волнующих и услаждающих его жизнь.

Этим довольно хорошо объясняется, почему живущие в демократиях люди, занятия которых бывают так мелочны, требуют от своих поэтов обширных мыслей и чрезмерных образов.

Со своей стороны писатели всегда повинуются этим стремлениям, которые разделяются и ими самими, они постоянно подстегивают свое воображение и, расширяя его сверх меры, достигают масштаба, из-за которого часто забывают об истинном величии.

Таким способом они надеются тотчас привлечь внимание толпы и легко удержать его около себя, в чем нередко и преуспевают, потому что толпа, которая в поэзии ищет только очень обширных предметов, не имеет ни времени для точного определения относительных размеров предлагаемых ей вещей, ни достаточно вкуса, чтобы легко заметить, в чем они непропорциональны. Писатель и публика одновременно портят друг друга.

Мы видели, что у демократических народов источники поэзии отличаются красотой, но не обилием, они быстро истощаются. Не находя данных для создания идеала в реальности, поэты выходят из нее и создают чудовищное.

Я не боюсь того, что поэзия демократических народов окажется слишком несмелой, или что она будет держаться слишком близко к земле. Я опасаюсь, чтобы она не стала ежеминутно теряться в облаках и не начала наконец рисовать страны, существующие лишь в воображении. Я боюсь, чтобы творения демократических поэтов не представили часто огромных и нестройных образов, картин, загроможденных деталями, уродливых сочетаний, и чтобы созданные ими фантастические существа не заставили нас пожалеть о действительности.