Когда действие революции, изменившей общественный и политический строй аристократического народа, начинает оказываться в литературе, то оно прежде всего проявляется в театре и остается там всегда заметным.

Зритель, который смотрит драматическое произведение, внезапно, так сказать, охватывается получаемым им впечатлением. Он не имеет времени обратиться ни к своей памяти, ни к совету знающих людей; он не пытается бороться с новыми литературными стремлениями, которые в нем проявляются; зритель поддается им раньше, чем ознакомится с ними.

Писатели скоро узнают, в какую сторону незаметно склоняется таким образом вкус публики, и направляют туда же и свою творческую деятельность, так что театральные пьесы, указавшие на готовящийся литературный переворот, способствуют и окончательному его завершению. Если вы хотите заранее судить о литературе народа, переходящего в демократию, то изучайте его театр.

Впрочем, даже и у аристократических народов театральные пьесы составляют самый демократический отдел литературы. Нет литературного наслаждения более доступного для толпы, как то, которое человек испытывает, глядя на сцену. Чтобы чувствовать его, не нужно ни подготовки, ни изучения. Оно охватывает вас среди ваших житейских забот и неведения. Когда малоразвитое еще стремление к умственным удовольствиям начинает проникать в какой-нибудь класс граждан, то оно сразу направляет его в театр. Театры аристократических народов всегда бывали заполнены зрителями, не принадлежащими к аристократии. Только в нем высшие классы смешивались со средними и низшими и только там они соглашались, если не принимать, то по крайней мере терпеливо выслушивать их мнения. Именно в театре ученым и литературно образованным людям труднее всего было возвысить свои вкусы над народными и самим удержаться от увлечения последними. Партер в нем порой предписывал законы ложам.

Если аристократии сложно оградить театр от вторжения в него народа, то легко понять, что народ должен быть в нем полным хозяином тогда, когда при введении демократических принципов в законы и нравы общественные слои смешиваются, умственные качества, подобно состояниям, уравниваются и высший класс, вместе с наследственным богатством, теряет силу, традиции и досуг.

Следовательно, естественные литературные вкусы и склонности демократических народов прежде всего должны проявиться в театре, и можно предвидеть, что они войдут в него силой. В книгах литературные законы аристократии будут постепенно изменяться и, так сказать, на законном основании. В театре они будут уничтожены насильственно, посредством бунта.

В театре заметны хорошие качества и почти все недостатки, свойственные демократической литературе.

Демократические народы чувствуют лишь небольшое уважение к учености и вовсе не интересуются тем, что происходило в Риме и Афинах; они хотят, чтобы им говорили о них самих, и требуют изображения настоящего времени.

Если на сцене часто воспроизводятся герои и нравы древности, причем прилагается старание о сохранении большой приверженности древним традициям, то этого достаточно, чтобы заключить, что демократические классы еще не господствуют в театре.

В предисловии к Британнику Расин униженно извиняется за то, что у него Юния поступает в число весталок, тогда как, говорит он, по показанию Авла-Гелла, «в весталки не принимали ниже шести и выше десяти лет». Надо полагать, что он не подумал бы обвинять себя или оправдываться в подобном преступлении, если бы писал в наше время.

Подобный факт освещает для меня не только ситуацию в литературе в то время, но и состояние самого общества. Демократический театр не доказывает, что и нация имеет демократический характер, потому что, как мы сейчас видели, и в аристократии может случиться, что демократические вкусы будут оказывать влияние на сцену. Но если в театре господствует исключительно аристократический дух, то это неопровержимо доказывает, что и все общество аристократично, и можно смело вывести заключение, что тот же научно и литературно образованный класс, дающий направление писателям, управляет также гражданами и заведует общественными делами.

Редко случается, чтобы утонченные вкусы и горделивые склонности аристократии, при ее управлении театром, не привели ее, так сказать, к произведению выбора в человеческой природе. Ее преимущественно интересуют известные общественные положения и она любит видеть их изображенными на сцене; добродетели и даже пороки кажутся ей особенно заслуживающими воспроизведения; она одобряет данную картину, тогда как отворачивается ото всех других. В театре, как и всюду, она желает видеть только важных господ, и ее трогают лишь приключения королей. То же и относительно стиля. Аристократия легко предъявляет драматическим писателям требования говорить известным образом и желает, чтобы все произносилось в этом тоне.

Таким образом, часто бывает, что в театре изображается лишь одна сторона человека и даже лишь то, чего нет в человеческой природе; театр возвышается над ней и выходит из ее пределов.

В демократическом обществе зрители не имеют таких предпочтений и редко выказывают подобные антипатии, они любят видеть на сцене такую же беспорядочную смесь состояний, чувств и мыслей, какая постоянно находится перед их глазами. Театр делается более поражающим, простым и верным действительности.

Иногда, впрочем, те, кто пишет для театра в демократиях, тоже удаляются от человеческой природы, но только в другом направлении, чем их предшественники. Желая воспроизвести мелкие детали настоящей минуты и облик некоторых людей, они теряют из виду изображение общего, родового характера.

Когда в театре господствуют демократические классы, то они вводят такую же свободу в способы изображения сюжета, как и в его выбор.

Поскольку из всех литературных вкусов любовь к театру более свойственна демократическим народам, то число писателей, зрителей и самих спектаклей у них постоянно увеличивается. Такое множество людей, составленное из элементов столь различных и рассеянных в разных местах, не может признавать одни и те же правила и подчиняться одинаковым законам. Соглашение невозможно между столь многочисленными судьями, которые, не зная мнений друг друга, выражают каждый отдельно свое суждение. Если вообще влияние демократии выражается в том, что литературные правила и условия подвергаются сомнению, то в театре она их вовсе уничтожает, ставя на их место произвол каждого автора и каждого состава публики.

В театре же преимущественно выказывается и то, о чем я уже говорил по поводу слога и искусства в демократической литературе. Читая критику, вызванную драматическими произведениями века Людовика XIV, мы удивляемся уважению публики к точному изображению действительности и важности, придаваемой ею тому, чтобы данное лицо, оставаясь всегда верным самому себе, не делало ничего такого, чего бы нельзя было легко объяснить и понять. Удивительно также, как высоко ценились тогда формы речи и какие мелочные нападки делались на драматических писателей по поводу слов.

По-видимому, люди века Людовика XIV придавали преувеличенное значение тем подробностям, которые заметны при чтении в кабинете, но исчезают на сцене; между тем, как бы то ни было, главная задача театральной пьесы состоит в том, чтобы быть представленной на сцене, и основное ее достоинство в том, чтобы она возбуждала чувства. Это происходило потому, что в ту эпоху зрители были в то же время и читателями. Выходя из театра, они ожидали автора, чтобы детально обсудить его произведение.

В демократиях театральные пьесы слушаются, но не читаются. Большинство присутствующих на театральном представлении ищут в нем не умственного наслаждения, а сильных сердечных ощущений. Они ожидают найти в нем не литературное произведение, а зрелище, и лишь бы автор говорил достаточно правильно на языке данной страны, чтобы его можно было понять, а его действующие лица возбуждали бы интерес и симпатию, то они остаются довольны; ничего не требуя больше от вымысла, они возвращаются к действительности. Поэтому стиль здесь менее необходим, поскольку на сцене выполнение правил менее заметно.

Что же касается правдоподобности, то, оставаясь ей верным, трудно давать часто новое, неожиданное и живое. Поэтому на нее не обращают внимания и публика это извиняет. Можно рассчитывать, что она не будет заботиться о путях, по каким вы ее вели, если вы наконец приблизите ее к предмету, который ее трогает. Никогда она не станет вас упрекать за то, что вы не по правилам возбудили ее чувства.

Идя в театр, американцы явно выказывают сейчас описанные мной инстинкты. Но надо признать, что до сих пор лишь немногие из них посещают театр. Хотя за последние сорок лет число спектаклей и зрителей в Соединенных Штатах чрезвычайно увеличилось, однако и теперь еще население весьма сдержанно пользуется этим родом удовольствий.

Это зависит от особых причин, известных уже читателю и о которых достаточно будет напомнить ему в двух словах.

Основатели американских республик, пуритане, не только были врагами всяких удовольствий, но они, кроме того, питали особое отвращение к театру. Они считали его самым гнусным развлечением, и пока их дух царствовал безраздельно, драматические представления были у них совсем неизвестны. Эти мнения первых творцов колоний оставили глубокие следы в умах их потомков.

Кроме того, правильный образ жизни и строгость нравов, существующие в Соединенных Штатах, не благоприятствовали до сих пор развитию театрального искусства.

Для драмы не находится сюжетов в стране, где не было крупных политических переворотов и где любовь ведет к браку простым и легким путем. Комической музе тоже нечего делать с людьми, которые все дни недели используют на достижение богатства, а в воскресенье молятся Богу.

Один факт покажет малую популярность театра в Соединенных Штатах.

Американцы, законы которых допускают не только свободу, но распущенность слова во всех делах, подчинили, однако, драматических авторов своего рода цензуре. Театральные представления могут даваться не иначе, как с дозволения общинной администрации. Этим ясно доказывается, что народы подобны отдельным людям. Они без всякой осторожности предаются своим главным страстям, а потом очень заботятся о том, чтобы не слишком поддаваться увлечению такими склонностями, каких у них нет.

Не существует другого отдела литературы, который имел бы более многочисленные и тесные связи с настоящим положением общества, чем театр.

Театр известной эпохи никогда не может отвечать потребностям следующей эпохи, если не было переворота, изменившего законы и нравы.

Можно еще изучать великих писателей другого века. Но никто уже не смотрит на театральные пьесы, написанные для иной публики. Драматические писатели прошлого времени живут только в книгах.

Традиционные вкусы людей, тщеславие, мода, гений актера могут поддержать некоторое время или восстановить аристократический театр в среде демократии, но скоро он сам собой падает. Его не уничтожают, а забывают.