Слову «поэзия» давали многие, очень разнообразные значения. Было бы утомительно для читателей, если бы я вместе с ними стал исследовать, какое из этих значений должно быть предпочтительнее, поэтому я лучше сразу скажу им, какое значение избрано мной.

На мой взгляд, поэзия есть искание и изображение идеала.

Тот, кто, устраняя часть от существующего, дополняя картину воображаемыми чертами, комбинируя известные обстоятельства, существующие в реальности, но не встречаемые вместе, восполняет и увеличивает природу, будет поэтом. Таким образом, цель поэзии будет состоять не в изображении действительности, а в украшении ее, чтобы ум получал представление образа высшего, чем действительность.

Стихи я буду считать за идеально прекрасную речь, и в этом смысле они станут особенно поэтичны, но сами по себе они еще не будут составлять поэзии.

Я хочу исследовать, не встречается ли в действиях, чувствах и мыслях демократических народов таких, которые способны быть воображаемыми в идеальном виде и которые поэтому должны считаться естественными источниками поэзии.

Прежде всего надо признать, что склонность к идеалу и удовольствие, доставляемое его изображением, никогда не бывают так живы и так сильно распространены у демократического народа, как в среде аристократии.

У аристократических народов бывает, что тело действует как бы само собой, тогда как душа погружена в тяжелый для нее покой. В этих нациях сам народ часто проявляет поэтические склонности и дух его порой уносится вне и выше того, что его окружает.

В демократиях жажда материальных наслаждений, идея лучшего, конкуренция, ближайшее очарование успеха как бы стимулы, заставляющие человека идти ускоренным шагом по избранному им пути и препятствующие ему уклониться от него хотя бы на одну минуту. Главные его душевные силы направляются в эту сторону. Воображение не угасает, но оно исключительно направлено к представлению полезного и к изображению действительности.

Равенство не только отклоняет людей от изображения идеала, оно уменьшает число предметов, подлежащих изображению.

Аристократия, удерживая общество в неподвижности, способствует твердости и прочности положительных религий, как и устойчивости политических учреждений.

Она не только удерживает человеческий ум в пределах веры, но и располагает его к принятию предпочтительно такой, а не иной веры. Аристократический народ всегда будет склонен к назначению промежуточных посредников между Богом и человеком.

Можно сказать, что в этом отношении аристократия благоприятствует поэзии. Когда мир населен сверхъестественными существами, недоступными чувствам, но познаваемыми умом, тогда воображение ощущает себя свободным, и поэты, отыскивая тысячи разнообразных сюжетов для изображения, находят также и бесчисленных зрителей, готовых с интересом смотреть на их картины.

В демократические времена, напротив, иногда случается, что верования разлетаются так же, как и законы. Сомнение опускает тогда поэтов на землю и заключает их в пределах видимого и реального.

Если равенство даже и не колеблет религий, то оно их упрощает; оно отвлекает внимание от второстепенных деятелей и преимущественно сосредоточивает его на верховном владыке.

Аристократия направляет человеческий ум на созерцание прошлого и прикрепляет его к нему. Демократия, напротив, дает людям инстинктивное отвращение от всего старинного. В этом отношении аристократия гораздо более благоприятна для поэзии, потому что предметы обычно кажутся увеличенными и менее ясными при удалении их, а эти оба условия делают их более способными к идеальному изображению.

Отняв у поэзии прошлое, равенство отчасти забирает у нее и настоящее.

В аристократических нациях существует известное число привилегированных личностей, жизнь которых находится, так сказать, вне и выше человеческих условий; власть, богатство, слава, ум, тонкое чувство и отличие во всем составляют их неотъемлемую принадлежность. Толпа никогда не видит их очень близко или не следит за ними в подробностях, поэтому немного нужно, чтобы сделать поэтичным изображение таких людей.

С другой стороны, в этих же самых нациях существуют классы невежественные, смиренные и покорные, они склонны к поэзии вследствие самой их грубости и бедности, так же как первые благодаря их утонченности и величию. Сверх того, поскольку различные классы, составляющие аристократический народ, очень удалены одни от других и мало знают друг друга, то воображение всегда может, изображая их, отнять что-нибудь у действительности или добавить к ней.

В демократическом обществе, где люди очень малы и сходны между собой, каждый, глядя на самого себя, тотчас же видит всех других. Поэтому живущие в демократическое время поэты не могут брать сюжетом своих картин отдельного человека, так как предмет небольшой величины и ясно видимый со всех сторон никогда не способен быть идеализирован.

Таким образом, равенство, устанавливаясь на земле, заставляет иссякнуть часть старых источников поэзии.

Попробуем показать, как оно отыскивает новые.

Когда под влиянием сомнения небо опустело, а прогресс равенства довел каждого человека до размеров меньших и лучше известных, тогда поэты, не представляя еще ничего, что они могли бы поставить на место этих великих предметов, исчезнувших вместе с аристократией, обратили взоры на неодушевленную природу. Потеряв из виду героев и богов, они сначала занялись изображением рек и гор.

Это породило в XVIII веке поэзию, которая была названа описательной.

Некоторые думали, будто это украшенное изображение материальных и неодушевленных предметов, наполняющих землю, и есть та поэзия, которая свойственна демократическим векам; но я полагаю, что это ошибка, я думаю, что оно представляет собой лишь переходную эпоху.

Я убежден, что с течением времени демократия отклонит воображение от всего внешнего по отношению к человеку, направив его исключительно на самого человека.

Конечно, демократические народы могут временно забавляться созерцанием природы, но они действительно одушевляются, только обращая свой взгляд на самих себя. В этом направлении существуют у этих народов естественные источники поэзии, и позволительно думать, что все поэты, которые не захотят черпать из этих источников, потеряют всякую власть над теми, кого они рассчитывают пленять, и будут иметь лишь холодных свидетелей своих восторгов.

Я показал, как идея прогресса и безграничного совершенствования человеческого рода свойственна демократическим временам.

Демократические народы вовсе не заботятся о том, что было, но они охотно мечтают о том, что будет, и с этой стороны их воображение не имеет границ, безмерно расширяясь и увеличиваясь.

Этим дается обширное поприще поэтам, позволяющее им далеко отодвигать свои картины от глаз зрителя. Закрывая для поэзии прошлое, демократия открывает для нее будущее.

Поскольку все граждане, составляющие демократическое общество, приблизительно равны и одинаковы, то поэзия не может взять своим предметом ни одного из них; но сам народ является предметом достойным ее кисти. Одинаковость индивидуальных личностей, делающая их неспособными каждую в отдельности быть предметом поэзии, дает возможность поэтам соединять их все в одном образе и представлять уже целый народ. Демократические нации яснее всех других видят собственный великий образ, который необыкновенно хорошо поддается идеальному изображению.

Я охотно соглашусь, что у американцев нет поэтов; но не могу признать, что у них также не было и поэтических идей.

В Европе очень интересуются американскими пустынями, однако сами американцы на них вовсе не обращают внимания. Они остаются нечувствительными к чудесам неодушевленной природы и замечают окружающие их удивительные леса, можно сказать, лишь тогда, когда они падают под их ударами. Взор их обращен на другое зрелище. Американский народ видит самого себя, как он идет среди этих пустынь, осушая болота, исправляя течение рек, заселяя пустые пространства и подчиняя себе природу. Этот величавый образ их самих не изредка только представляется воображению американцев, – можно сказать, что он сопутствует каждому из них во всех его действиях, как самых мелких, так и очень важных, и что он постоянно возникает перед его взором.

Нельзя представить ничего столь мелкого, тусклого, наполненного такими ничтожными интересами, – одним словом, столь антипоэтичного, как жизнь человека в Соединенных Штатах. Но в числе мыслей, управляющих этой жизнью, всегда находится какая-нибудь одна, которая полна поэзии, и она-то и составляет как бы скрытый нерв, дающий силу всему остальному.

В аристократические века каждый народ, как и каждый человек, бывает склонен оставаться статичным и отдельным от всех других.

В демократические века чрезвычайная подвижность людей и их нетерпеливые стремления служат причиной того, что они постоянно меняют место, и что жители разных стран смешиваются, видят и слышат друг друга и взаимно берут примеры одни с других. Таким образом не только члены одного народа становятся подобными, но и народы все вместе образуют для взоров наблюдателя одну лишь обширную демократию, каждый член которой есть народ. Это обстоятельство в первый раз выставляет на свет образ всего человечества.

Все, что касается существования человеческого рода, взятого в целости, до изменений в его судьбе и до его будущности, является богатейшим источником для поэзии.

Поэты, жившие в аристократические века, создали достойные удивления картины, взяв сюжетом различные ситуации из жизни народа или одного человека, но никто из них никогда не осмелился соединить в своей картине судьбы всего человеческого рода, тогда как поэты, пишущие во времена демократии, могут взяться за эту задачу.

По мере того, как каждый человек, поднимая взгляд выше своей страны, начинает наконец видеть самое человечество, Бог все более открывается человеческому уму в собственном полном и совершенном величестве.

Если в демократические времена вера в положительные религии колеблется и верования в посредствующие силы, как бы их ни называли, теряются, то, с другой стороны, люди становятся склонны к созданию гораздо более обширного представления о самом Божестве, участие которого в человеческих делах представляется им в новом и ярком свете.

Глядя на человечество как на одно целое, они легко понимают, что один Промысел управляет его судьбами, и в действиях каждого отдельного лица склонны видеть следы того общего и постоянного плана, по какому Бог направляет весь род человеческий.

На это можно также смотреть как на очень изобильный источник поэзии, появляющийся в эти века.

Демократические поэты всегда покажутся мелкими и холодными, если будут пытаться облекать богов, демонов или ангелов в телесные формы и заставлять их сходить с неба, чтобы бороться за обладание землей.

Но если они хотят связать излагаемые ими великие события с общими предначертаниями Божьими относительно вселенной и, не указывая прямо на десницу верховного Правителя, дать проникнуть в его мысль, тогда их поймут и будут им удивляться, поскольку воображение их современников и само направляется по этому пути.

Можно также предвидеть, что поэты, живущие в демократические времена, будут скорее описывать страсти и мысли, чем лица и поступки.

Речь, одежда и ежедневная деятельность людей в демократиях не поддаются идеализированию их воображением. Эти вещи, и сами по себе не поэтичные, потеряли бы свою поэзию уже по той причине, что они слишком хорошо известны всем тем, кому о них стали бы говорить. Это заставляет поэтов постоянно проникать сквозь наружную поверхность, доступную их чувствам, чтобы увидеть душу. Между тем нет ничего, что было бы более достойно идеального изображения, чем человек, рассматриваемый таким образом в глубине его нематериальной природы.

Мне не надо искать на небе и на земле, чтобы найти удивительный предмет, полный противоположностей бесконечного величия и бесконечной мелочности, глубокой темноты и необыкновенного света, способный одновременно возбудить жалость, удивление, презрение, ужас. Мне достаточно взглянуть на самого себя: человек появляется из ничего, проходит во времени и навсегда исчезает в лоне Бога. Он виден лишь тогда, когда блуждает на границе двух бездн, в которых он теряется.

Если бы человек совершенно не знал себя, то он не мог бы быть поэтичным, потому что нельзя изображать то, о чем не имеешь понятия. Если бы он ясно видел себя, то воображение его оставалось бы праздным, не имея ничего добавить к существующему образу. Но человек достаточно открыт для того, чтобы он мог видеть часть себя самого, и закрыт, чтобы все остальное уходило в непроницаемую темноту, в глубь которой он постоянно, и всегда напрасно, погружается для того, чтобы понять себя.

Не следует поэтому ожидать, что у демократических народов поэзия станет жить легендами, подпитываться традициями и старинными воспоминаниями, будет стараться снова наполнить мир сверхъестественными существами, в каких ни читатели, ни сами поэты уже не верят, или холодно олицетворять добродетели и пороки, которые читатели желали бы видеть в их собственной форме. Всех этих средств у нее уже нет, но ей остается человек и этого для нее довольно. Судьбы человечества, человек, взятый вне своего времени и своей страны и поставленный лицом к лицу с природой и Богом, человек, с его страстями, сомнениями, неслыханным благополучием и непонятными бедствиями – вот что сделается для этих народов главным и почти единственным предметом поэзии. В этом можно убедиться уже теперь, обратив внимание на то, что было написано величайшими поэтами, появившимися с тех пор, как мир окончательно направился в сторону демократии.

Писатели, так удивительно изобразившие в наше время черты Чайльд-Гарольда, Ренэ и Жоселена, не собирались рассказать о деятельности одного человека, они хотели осветить и распространить некоторые еще темные стороны человеческого сердца.

Это суть поэмы, принадлежащие демократии.

Следовательно, равенство не уничтожает всех предметов, входящих в область поэзии, оно делает их менее многочисленными, но более обширными.