Если читатель хорошо понял то, что ранее было мной сказано по поводу литературы вообще, то ему нетрудно будет представить, какого рода влияние демократический общественный строй и учреждения могут оказывать на язык, являющийся первым орудием мысли.

Американские писатели живут, можно сказать, больше в Англии, чем в собственной стране, ведь они постоянно изучают английских авторов и берут их себе в пример. Но не таково положение самого населения, на которое более непосредственно влияют особенные причины, могущие проявлять свое действие в Соединенных Штатах. Таким образом, если мы хотим видеть, какие изменения могут произойти в языке аристократического народа, ставшем языком демократии, то мы должны больше обращать внимание не на письменный язык, а на разговорный.

Образованные англичане, которые могли лучше, чем я, оценить эти тонкие оттенки, уверяли меня, что просвещенные классы в Соединенных Штатах заметно отличались по своему языку от тех же классов Великобритании.

Они жаловались не только на то, что американцы ввели в употребление много новых слов, что достаточно объяснялось бы различием и отдаленностью двух стран, но также на то, что эти новые слова были преимущественно взяты из жаргона партий, из делового языка или из специального языка механических искусств. Они утверждали, что старинные английские слова часто употреблялись американцами в ином значении, наконец, говорили, что жители Соединенных Штатов порой странным образом перемешивают разные виды стиля и ставят иногда рядом такие слова, которые на языке метрополии не принято соединять вместе.

Эти замечания, высказанные мне несколько раз людьми, которые, как мне казалось, заслуживали доверия, навели меня на размышления об этом предмете, которые путем теории привели меня к тому же, к чему эти люди пришли путем практики.

В аристократиях на языке должно естественно отражаться спокойное состояние, в котором в них все находится. Мало образуется новых слов, потому что мало выполняется новых дел, да если бы они и выполнялись, то их постарались бы выразить словами уже известными и значение которых установлено традицией.

Если же, наконец, в них случится, что человеческий разум сам собой придет в движение или его разбудит свет, проникший извне, то создаваемые при этом новые выражения имеют характер ученый, умственный и философский, указывающий на то, что они возникли не в демократии. Когда падение Константинополя заставило науки и искусства отхлынуть к Западу, то во французский язык почти сразу вторглось множество новых слов, которые все имели свои корни в греческом и латинском языках. Тогда во Франции появился обычай употреблять новые ученые слова, но он установился только в образованных классах, и действие его вовсе не чувствовалось в народе, или оно проникало в него постепенно.

Все европейские нации последовательно представляли такое же зрелище. Один Мильтон ввел в английский язык больше шестисот слов, которые почти все были взяты из латинского, греческого и еврейского языков.

Напротив, движение, господствующее в среде демократии, ведет к постоянному обновлению внешнего вида языка и форм деятельности. Посреди этого общего волнения и совокупного действия всех умственных сил образуется множество новых понятий, а старые понятия то исчезают, то появляются вновь, или же разделяются на бесчисленное множество мелких оттенков.

Поэтому в демократии часто встречаются слова, которые должны выйти из употребления, и другие, которые следует в него ввести.

Кроме того, демократические нации любят движение. Это проявляется в языке так же, как и в политике, так что они иногда чувствуют стремление к новым словам, даже когда в них и не нуждаются.

Дух демократических народов проявляется не только в большом числе слов, вводимых ими в употребление, но также и в свойствах тех понятий, которые выражаются этими словами.

У данных народов законы языка, как и всего остального, устанавливаются большинством. Дух его проявляется в этом деле, как и всюду. Но большинство чаще бывает занято делами, чем учением, политическими и торговыми интересами, чем философскими умозрениями, или изящной словесностью. Часть созданных или допущенных им слов будет носить отпечаток таких его привычек; они станут служить преимущественно для выражения потребностей промышленности, партийных страстей или деталей общественного управления. В эту сторону язык будет постоянно распространяться, тогда как он, напротив, будет постепенно покидать области метафизики и богословия.

Что касается источника, откуда демократические нации черпают свои новые слова, и способа их составления, то их легко указать.

Люди, живущие в демократических странах, вовсе не знакомы с языками, на которых говорили в Риме и Афинах, и не желают восходить к древности, чтобы найти там недостающее им выражение. Если они порой обращаются к ученому словопроизводству, то делают это в силу тщеславия, заставляющего их отыскивать корни слов в мертвых языках, а не из-за учености, которая естественно наводила бы их мысль на эти слова. Случается даже, что их больше всего употребляют именно люди наименее знающие. Чисто демократическое желание выйти из своей сферы заставляет их часто облагораживать какое-нибудь грубое занятие греческим или латинским названием. Чем ниже данное ремесло и чем оно дальше от науки, тем пышнее и ученее его название. Таким образом наши канатные плясуны превратили себя в акробатов и канатоходцев.

За неимением нужных слов в мертвых языках демократические народы охотно заимствуют слова и из живых языков, поскольку они находятся в постоянном сообщении друг с другом, и люди из разных стран охотно подражают одни другим, потому что каждый день становятся все более похожими друг на друга.

Но главным образом демократические народы в собственном же языке ищут средств для его обновления. Порой они извлекают из своего словаря забытые выражения, которые снова выводят на свет, или же берут у отдельного класса граждан свойственное ему выражение и, придав ему фигуральный смысл, вводят его в обыденную речь. Множество выражений, принадлежавших сначала исключительно языку известной партии или профессии, вносятся в общее обращение.

Самый обыкновенный способ, употребляемый демократическими народами для нововведений в языке, состоит в том, чтобы употребительному уже выражению придавать необычный смысл. Этот метод весьма прост, скор и удобен. Чтобы им успешно пользоваться, не нужно науки, и даже отсутствие знаний облегчает его употребление. Но он представляет большие опасности для языка. Давая таким образом двойной смысл слову, демократические народы делают иногда сомнительным и то значение, какое у него сохраняется, и то, которое они дают ему вновь.

Один автор начинает с того, что немного отклоняет какое-нибудь общеизвестное выражение от его первоначального значения и применяет его, сколько умеет, к своему предмету. Является другой, он направляет значение слова в иную сторону; затем третий увлекает его с собой на новый путь; и поскольку нет общего для всех третейского судьи или постоянного суда, который бы мог окончательно установить смысл слова, то он и остается в переходном состоянии. Из-за этого происходит, что писатели никогда не останавливаются на одной мысли, но как будто всегда целят в группу идей, предоставляя читателю заботу судить о том, в какую именно они попали.

Это одно из вредных последствий демократии. Я бы предпочел, чтобы наш язык был испещрен китайскими, татарскими или чухонскими словами, чем чтобы смысл французских слов сделался неопределенным. Гармоничность и однородность лишь второстепенные красоты языка. В этих вещах много условного, и, строго говоря, без них можно обойтись. Но не может быть хорошего языка без ясной терминологии.

Равенство необходимо вносит в язык и многие другие изменения.

В аристократические века, когда каждая нация стремится к тому, чтобы держаться в стороне от всех других, и любит иметь собственный облик, часто бывает, что многие народы с общим происхождением становятся, однако, чуждыми друг другу, так что, не теряя возможности понимать друг друга, они уже не все говорят одинаково.

В эти же века каждая нация разделяется на известное число классов, которые редко видятся друг с другом и не смешиваются между собой; каждый из этих классов приобретает и неизменно сохраняет умственные привычки, свойственные ему одному, и предпочтительно употребляет известные слова и термины, которые потом переходят по наследству от поколения к поколению. Тогда в одном и том же языке появляются различные наречия: для бедных и для богатых, для простонародья и для благородного класса, ученое и обычное. Чем общественные деления глубже и преграды между ними непреодолимее, тем явление это будет сильнее выражено. Я готов держать пари, что язык разных индийских каст представляет огромные различия и что между языком пария и брамина существует почти такая же разница, как и между их одеждой.

Когда, наоборот, люди, не будучи удерживаемы на своих местах, постоянно видятся и общаются друг с другом, когда касты уничтожены, а классы то образуются вновь, то сливаются, тогда все слова в языке перемешиваются. Те, которые не отвечают потребностям большинства, погибают; прочие образуют общую массу, из которой каждый берет более или менее случайно. Почти все различные диалекты, на какие разделялись европейские языки, явно стремятся к своему уничтожению; в Новом Свете нет местных наречий и они ежедневно исчезают и в Старом.

Переворот в общественном строе отражается на слоге так же, как и на языке.

Не только все употребляют одни и те же слова, но и привыкают произносить безразлично то или иное слово. Правила, созданные слогом, почти уничтожаются. Не оказывается вовсе таких выражений, из которых одни по природе своей казались бы вульгарными, а другие – изящными. Люди, вышедшие из разных слоев общества, приносят с собой всюду обычные для них выражения и термины, поэтому происхождение слов забывается так же, как и происхождение людей, и в языке возникает такое же беспорядочное смешение, как и в обществе.

Я знаю, что относительно классификации слов существуют правила, не зависящие от той или иной формы общества, но обусловленные самой природой вещей. Есть выражения и обороты, которые вульгарны, потому что и чувства, какие они должны выражать, в самом деле низменны, и есть другие, они возвышенны, поскольку выражаемые ими предметы стоят очень высоко.

Смешение общественных слоев никогда не уничтожит таких различий. Но равенство не может не уничтожить того, что в формах мысли есть чисто условного и произвольного. Я даже сомневаюсь, не будет ли и вышесказанная необходимая классификация всегда меньше уважаться в демократическом народе, чем в другом, потому что в его среде не найдется людей, которые, будучи по своему воспитанию, образованию и свободному времени расположены к постоянному изучению естественных законов языка, соблюдали бы их сами и своим примером заставляли бы их уважать.

Я не могу покончить с этим предметом, не указав на одну черту демократических языков, которая охарактеризует их, может быть, более всего прочего.

Ранее я говорил, что демократические народы имеют склонность и часто страсть к общим идеям. Это обусловливается их хорошими и плохими качествами. Эта любовь к общим идеям проявляется в демократических языках постоянным использованием родовых терминов и отвлеченных слов и способом их употребления. Это и большое достоинство и слабость, свойственные данным языкам.

Демократические народы страстно любят родовые термины и абстрактные выражения, потому что они расширяют границы мысли, позволяя в небольшом объеме поместить много предметов, и тем облегчают умственный труд.

Демократический писатель легко употребит в отвлеченном смысле слово способности вместо способные люди, не вникая в подробности относительно предметов, к которым прилагаются эти способности. Он будет говорить о действительности, чтобы выразить все, что в настоящую минуту происходит у него перед глазами, а под словом возможность он станет понимать все, что может произойти начиная с момента, когда он говорит.

Демократические писатели постоянно создают такого рода отвлеченные слова или придают отвлеченным словам, существующим в языке, значение все более отвлеченное.

Для быстроты речи они олицетворяют предмет, выражаемый этими абстрактными словами, и приписывают ему действие реальной личности. Так, они могут сказать, что сила вещей требует, чтобы управляли способности.

Я хочу объяснить свою мысль на собственном примере.

Я часто употреблял слово «равенство» в абсолютном значении, сверх того, во многих местах я олицетворял равенство, так что мне случалось сказать: равенство то-то делает, или от того-то удерживается. Можно сказать утвердительно, что люди, жившие в век Людовика XIV, не говорили бы таким образом, никому из них не пришло бы в голову употребить слово «равенство», не прилагая его к какой-нибудь отдельной вещи, и они скорее отказались бы от него, чем сделали бы из равенства живую личность.

Эти отвлеченные слова, которыми наполнены демократические языки и которые употребляются при любом случае, не прилагаясь ни к какому частному факту, и расширяют и скрывают мысль. Они дают выражению быстроту, а мысль делают менее ясной. Но демократические народы предпочитают в языке темноту лишнему труду.

Впрочем, я не знаю, не имеет ли неясность тайной привлекательности для говорящих и пишущих в среде этих народов.

Поскольку живущие в ней люди часто бывают предоставлены одним собственным умственным силам, то они почти всегда мучатся сомнением, а так как положение их постоянно меняется, то даже и стабильность их имущественного состояния не заставляет их твердо держаться ни за одно из своих убеждений.

Люди, живущие в демократических странах, часто имеют поэтому колеблющиеся мысли, им нужны очень широкие выражения, чтобы их охватить. Так как они никогда не знают, будет ли выражаемая ими сегодня мысль пригодна для нового положения, в котором они окажутся завтра, то они получают вкус к отвлеченным терминам. Абстрактное слово как бы ящик с двойным дном, в него вкладывают понятия, какие вздумается, и снова вынимают их из него, так что никто этого не видит.

У всех народов родовые и отвлеченные термины составляют основание языка, поэтому я не утверждаю, что эти слова встречаются только в демократических языках. Я говорю лишь то, что во времена равенства люди особенно склонны бывают увеличивать число слов такого рода, брать их всегда отдельно, в самом отвлеченном значении и употреблять при любом случае даже и тогда, когда это вовсе не требуется содержанием речи.