Когда в Соединенных Штатах войдешь в книжную лавку и просмотришь стоящие на ее полках американские книги, то число сочинений кажется очень большим, тогда как число известных авторов, наоборот, очень мало.

Прежде всего мы находим множество элементарных сочинений, цель которых состоит в том, чтобы дать первые понятия о человеческих знаниях. Большая часть их составлена в Европе. Американцы перепечатывают их, применяя к своим требованиям. Затем следует почти бесконечное количество религиозных книг: Библий, проповедей, благочестивых рассказов, прений, отчетов благотворительных учреждений. Наконец идет длинный каталог политических памфлетов. В Америке политические партии для взаимной борьбы пишут не книги, а брошюры, которые расходятся с невероятной быстротой, живут в течение одного дня, а потом исчезают.

Среди всех этих произведений человеческого ума появляются более замечательные сочинения лишь немногих авторов, которые известны или должны быть известны европейцам.

Хотя из всех современных цивилизованных стран в Америке меньше всего занимаются литературой, в ней, однако, встречается значительное число личностей, интересующихся вопросами мысли и делающих из них если не занятие всей своей жизни, то по крайней мере свое утешение в свободное время. Но часть требуемых ими книг доставляется Англией. Почти все большие английские сочинения перепечатываются в Соединенных Штатах. Лучи литературного гения Великобритании достигают даже до глубины лесов Нового Света. Нет такой пионерской хижины, где не нашлось бы нескольких разрозненных томов Шекспира. Я помню, что впервые прочитал феодальную драму «Генрих V» в одном бревенчатом доме.

Американцы не только ежедневно черпают из сокровищ английской литературы, но можно справедливо сказать, что они находят английскую литературу у себя дома. Из небольшого числа людей, занимающихся в Соединенных Штатах сочинением литературных произведений, часть их англичане по существу и особенно по форме. Они таким образом переносят в среду демократии литературные понятия и обычаи, существующие у аристократического народа, который взяли себе за образец. Они употребляют краски, добытые из чужих нравов, и почти никогда не изображая свою родную страну согласно с действительностью, редко бывают в ней популярны.

Граждане Соединенных Штатов настолько убеждены, что книги издаются не для них, что прежде чем составить определенное мнение о достоинстве кого-нибудь из своих писателей, они ожидают, чтобы его оценили в Англии. Это похоже на то, как относительно картин обычно предоставляется автору оригинала право судить о достоинстве копии.

Таким образом, жители Соединенных Штатов, собственно говоря, не имеют еще своей литературы. Единственные авторы, которых я могу признать за американцев, это журналисты. Они – не великие писатели, но говорят языком своей страны, и она их понимает. Во всех других я вижу только иностранцев. Они для американцев то же, что для нас были подражатели греков и римлян в эпоху литературного возрождения, – предмет любопытства, а не общего сочувствия. Они забавляют ум, но не действуют на нравы.

Я уже говорил, что подобное положение вещей зависит далеко не от одной демократии и что причины его надо искать во многих особенных обстоятельствах, от нее независимых.

Если бы американцы, при том же общественном строе и законах, имели иное происхождение и были бы перенесены в другую страну, то я не сомневаюсь, что у них была бы литература. Да и при существующих условиях я уверен, что они все-таки будут ее иметь, но она получит характер отличный от того, который проявляется в современных американских сочинениях и который будет принадлежать только ей. Черты этого характера можно указать заранее.

Я представляю аристократическую нацию, в которой занимаются литературой; умственный труд в ней, так же как и правительственная деятельность, направляется одним классом, имеющим верховную власть. Литературная жизнь, наравне с политической, почти исключительно сосредоточена в этом классе и в классах наиболее близких к нему. Этого для меня достаточно, чтобы получить ключ ко всему остальному.

Когда небольшое число людей, постоянно одних и тех же, одновременно занимаются одинаковыми предметами, то они легко договариваются и устанавливают сообща известные основные правила, какими должен руководиться каждый из них. Если предмет, привлекающий внимание этих людей, есть литература, то умственный труд вскоре окажется подчиненным каким-нибудь определенным правилам, от которых уже нельзя будет уклоняться.

Если эти люди будут иметь в стране наследственное положение, то они будут склонны не только установить для самих себя известное число точных правил, но и следовать тем, которые были приняты для себя их предками; законодательство их будет иметь одновременно строгий и традиционный характер.

Поскольку они не имеют необходимости много заботиться о материальных предметах, и так как ранее ни они, ни их отцы никогда не подвергались этому, то они могли в течение многих поколений интересоваться умственным трудом. Они поняли литературное искусство и наконец дошли до того, что любят его и чувствуют сознательное удовольствие, видя, как соблюдаются его правила.

И это еще не все. Люди, о которых я говорю, вступают в жизнь и заканчивают ее в довольстве и богатстве, поэтому они приобретают вкус к изысканным наслаждениям и любовь к тонким и избранным удовольствиям.

Более того, изнеженность ума и сердца, часто приобретаемая ими вследствие такого долгого и мирного пользования столькими благами, заставляет их устранять из своих удовольствий все, что могло бы в них встретиться слишком неожиданного и сильного. Они предпочитают приятные забавы сильным ощущениям и желают лучше, чтобы их занимали, чем увлекали.

Представьте теперь значительное число литературных трудов, исполненных описанными сейчас людьми или для них, и вы легко составите понятие о литературе, в которой все будет заранее определено и согласовано с правилами. Самое мелкое сочинение будет выполнено во всех подробностях, искусство и труд станут проявляться во всем, каждый род словесности будет иметь свои особые правила, от которых нельзя будет уклоняться и которыми он будет отграничен от всех других родов.

Слог будет казаться почти столь же важным, как мысль, форма – как существо дела. Характер слога будет гладкий, умеренный, ровный. Мысль станет выражаться благородно, но редко будет двигаться живо, и писатели будут больше стараться совершенствовать старое, чем производить новое.

Иногда может произойти, что члены литературного сословия, зная только друг друга и работая лишь для своих, потеряют из виду весь остальной мир, что приведет их к изысканности и фальши; они установят исключительно для своего употребления мелкие литературные правила, которые незаметно заставят их уклониться от здравого смысла и наконец удалят их от природы.

Стараясь говорить иначе, чем обычные люди, они приобретут своего рода аристократический жаргон, который не менее, чем простонародное наречие, далек от хорошего слога.

Это естественные опасности, на которые литература наталкивается в аристократиях.

Всякая аристократия, становящаяся совсем в стороне от народа, делается бессильной. Это так же верно в литературе, как и в политике[309].

Перевернем теперь картину и посмотрим ее другую сторону.

Перенесемся в среду демократии, которая в силу старинных традиций и настоящего просвещения оказывается чувствительной к умственным наслаждениям. Различные общественные положения в ней перемешаны и слиты, образованность, как и власть, раздроблена до бесконечности и, если я смею так выразиться, разбросана во все стороны.

Налицо беспорядочная толпа, умственные потребности которой подлежат удовлетворению. Эти новые искатели умственных удовольствий не все получили одинаковое воспитание, они не равно образованны, не похожи на своих отцов и ежеминутно оказываются не похожими на самих себя, потому что постоянно меняют собственное положение, свои чувства и богатство. Поэтому ум каждого из них не связан с умом всех остальных общими традициями и привычками и у них никогда нет ни возможности, ни желания, ни времени для того, чтобы сговориться между собой.

Однако авторы родятся в среде этой же несвязной и волнующейся толпы и она же распределяет между ними выгоду и славу.

Нетрудно понять, что при подобном положении дел следует ожидать, что в литературе такого народа будет лишь немного строгих условных правил, какие в аристократические времена признаются читателями и писателями. Если бы и оказалось, что люди известной эпохи согласились относительно некоторых из них, то это ничего не доказывало бы для следующей эпохи, потому что в демократических нациях каждое новое поколение – новый народ. Поэтому у этих наций трудно приспособить литературу к узким правилам и, пожалуй, невозможно подчинить ее когда-либо правилам постоянным.

В демократиях далеко не все люди, занимающиеся литературой, получают литературное образование, и из тех, кто имеет определенную литературную окраску, большинство посвящает себя политической деятельности или избирает профессию, от которой они могут отрываться лишь на минуту, чтобы урывками пользоваться умственными удовольствиями. Таким образом, они не делают из этих удовольствий главного утешения своей жизни, но смотрят на них как на временный отдых, необходимый при серьезном жизненном труде; такие люди никогда не будут в состоянии приобрести знание литературного искусства настолько глубокое, чтобы чувствовать все его тонкости; мелкие оттенки ускользают от них. Располагая лишь коротким временем для литературных занятий, они хотят использовать его все. Они любят книги, которые легко достать, которые быстро читаются и для своего понимания не требуют глубокого изучения. Они требуют красоты простой, какая дается сама собой и можно наслаждаться ею сейчас же; всего больше им требуется неожиданное и новое. Привыкнув к практической жизни, проходящей в борьбе и однообразной, они нуждаются в быстрых и сильных ощущениях, внезапном освещении, блестящих истинах или заблуждениях, которые бы тотчас выводили их из нормального душевного состояния и сразу, как бы насильно, вводили в сущность предмета.

Должен ли я продолжать? Каждому и без того, конечно, понятно, что последует дальше.

Взятая в целости, литература демократических веков не может представлять, подобно литературе времен аристократии, образец порядка, правильности, знания и искусства; обычно она будет мало заботиться о форме, а иногда и вовсе пренебрегать ею. Слог ее будет часто причудливый, неправильный, многословный и расплывчатый, но почти всегда смелый и резкий. Авторы станут больше заботиться о быстроте выполнения, чем о совершенстве подробностей. Маленькие сочинения будут выходить чаще, чем объемные книги; ум будет проявляться чаще, чем ученость, воображение чаще, чем глубина мысли; необработанная и почти дикая сила начнет господствовать в умственной деятельности, а в ее произведениях часто выкажется разнообразие и необыкновенная плодовитость. Писатели будут стараться больше удивлять, чем пленять, и действовать, увлекая страсти, а не очаровывая вкус.

Изредка будут, конечно, встречаться писатели, которые захотят идти по другому пути, и если они обладают выдающимися достоинствами, то, каковы бы ни были их качества и недостатки, они заставят себя читать; но эти исключения редки, и даже те писатели, которые во всей совокупности своих сочинений уклонятся таким образом от общего обычая, снова вернутся к нему в каких-нибудь частностях.

Я изобразил сейчас две крайности, но народы не переходят сразу от одной к другой, а лишь постепенно и через бесконечное число оттенков. При переходе литературного народа от одного состояния к другому почти всегда возникает момент, когда литературный дух демократии и аристократии встречаются друг с другом и оба, вероятно, согласно управляют человеческой мыслью.

Эти эпохи бывают временными, но очень блестящими; плодовитость является тогда без излишества и движение не сопровождается беспорядком. Такова была французская литература XVIII века.

Я бы выразил больше, чем думаю, если бы сказал, что литература народа всегда бывает подчинена его общественному строю и политической организации. Я знаю, что, независимо от этих причин, существуют еще многие, дающие известный характер литературным произведениям, но описанные причины мне кажутся самыми главными.

Отношения, существующие между общественным и политическим строем народа и духом его писателей, всегда весьма многочисленны, и кому известен один, тот не может не знать другого.