Я думаю, что даром тратил бы время и свое, и читателей, если бы стал доказывать, каким образом общая незначительность состояний, отсутствие излишка, присущее всем желание благосостояния и постоянные усилия, делаемые каждым для его достижения, дают перевес в человеческом сердце стремлению к пользе над любовью к красоте. Поэтому у демократических народов, у которых встречаются все эти условия, занятия теми искусствами, какие служат для доставления жизненных удобств, будут преобладать над занятиями искусствами, украшающими жизнь. Эти народы станут предпочитать полезное прекрасному и будут желать, чтобы прекрасное было и полезным.

Но я намерен идти дальше и, отметив первую характерную черту, описать потом и многие другие.

Обычно бывает так, что в веке господства привилегий занятие почти всеми искусствами становится тоже привилегией, и что каждая профессия превращается в отдельный мир, куда не всякий может проникнуть. И даже если выбор занятия свободен, то присущая всем аристократическим нациям неподвижность приводит к тому, что люди, занимающиеся одним и тем же искусством, образуют, наконец, отдельный класс, состоящий постоянно из одних и тех же семей, все члены которого знают друг друга, и где скоро появляются общественное мнение и сословная гордость. В такого рода ремесленном обществе каждый должен заботиться не только о составлении себе состояния, но и о сохранении своего доброго имени. Правилом для его деятельности становится не только личная выгода и даже не выгода покупателя, а выгода всего цеха, которая состоит в том, чтобы каждый ремесленник делал образцовые произведения. Поэтому в аристократические времена искусства стремятся к тому, чтобы делать как можно лучше, а не как можно быстрее или дешевле.

Когда, напротив, каждая профессия открыта для всех и толпа постоянно входит в нее и выходит, так что различные члены ее по причине своей многочисленности становятся чуждыми друг друга, относятся один к другому безучастно и почти не видятся между собой, тогда общественная связь рвется; каждый работник, заботясь лишь о себе, старается только получить как можно больше денег с возможно меньшими затратами и в этом стремлении ограничивается лишь требованиями потребителя. Но как раз в то же время соответствующий переворот происходит и у последнего.

В странах, где богатство, так же как и власть, сосредоточивается в немногих руках и не выходит из них, пользование большей частью благ этого мира принадлежит малому числу лиц, причем одних и тех же; нужда, общественное мнение, скромность желаний – устраняют от него всех прочих.

Поскольку этот аристократический класс остается неподвижным на той высоте, на которой находится, не суживаясь и не распространяясь, то он всегда имеет одни и те же потребности и испытывает их всегда одинаковым образом. Люди, входящие в его состав, приобретают в занимаемом ими высоком наследственном положении вкус ко всему очень хорошо сделанному и прочному.

Это дает общий тон понятиям народа относительно искусства.

У этих народов часто бывает, что и крестьянин скорее вовсе откажется от желаемой им вещи, чем получит ее в несовершенном виде.

Таким образом, в аристократиях ремесленники работают лишь на ограниченное число покупателей, которым очень трудно угодить, ожидаемый ими заработок зависит главным образом от достоинства их труда.

Но положение меняется, когда после уничтожения всех привилегий классы смешиваются и все люди постоянно то поднимаются, то опускаются по общественной лестнице.

В среде демократического народа всегда есть множество граждан, родовое владение которых разделяется и уменьшается. В лучшие времена у них образовались известные потребности, они остаются при них и тогда, когда исчезла возможность их удовлетворения, поэтому они с беспокойством ищут, нет ли каких-нибудь окольных средств для достижения этой возможности.

С другой стороны, в демократиях всегда можно видеть много людей, богатство которых увеличивается, но у них желания растут еще гораздо скорее, чем богатство, так что они заранее пожирают глазами ожидаемые ими блага, задолго до их получения. Такие люди стараются всюду открыть себе более короткие пути к достижению этих близких благ. Из соединения этих двух причин получается тот результат, что в демократиях всегда встречается множество граждан, потребности которых выше их средств и которые охотно согласились бы скорее получить неполное удовлетворение, чем вовсе отказаться от предмета своих желаний.

Рабочий понимает подобные стремления, потому что он и сам их разделяет, в аристократиях он старался продавать свои произведения очень дорого немногим, теперь он видит, что есть более быстрый способ к обогащению: продавать всем дешево.

Но для понижения цен товара существуют два способа.

Первый состоит в том, чтобы найти лучшие, более быстрые и научные средства производить данный товар. Второй – в том, чтобы делать в большем количестве вещи приблизительно одинаковые, но имеющие меньшую ценность. У демократических народов все способности работника обращены на эти два пункта.

Он старается изобретать способы, которые дали бы ему возможность работать не только лучше, но скорее и с меньшими издержками, и если не может этого достичь, то снижает качество делаемой им вещи, стараясь только, чтобы она не была совершенно негодна к тому употреблению, для которого предназначена. Когда карманные часы были только у богатых людей, то почти все они были превосходны. Теперь делают посредственные, но они есть у всех. Таким образом, демократия склонна не только направлять ум человеческий на занятия полезными искусствами, но она заставляет ремесленников производить очень быстро много вещей невысокого качества, а потребителя – удовлетворяться ими.

Это не означает, что в демократиях искусство не могло, когда нужно, произвести чудеса. Это порой случается, когда являются покупатели, согласные заплатить за время и за труд. В этой борьбе всех родов производительной деятельности посреди огромной конкуренции и бесчисленных опытов появляются превосходные работники, доходящие до последних пределов возможного в их профессии, но они редко имеют случай выразить свое мастерство, тщательно берегут силы, оставаясь в пределах сознательной посредственности, которая сама себя ценит и, имея возможность перейти за заданную ею себе цель, ставит себе целью лишь то, чего она достигает. Напротив, в аристократиях работники делают всегда все, что могут, и если останавливаются, то лишь потому, что дошли до границ своего мастерства.

Если, приезжая в страну, я вижу, что искусства в ней производят нечто достойное удивления, то это не дает мне никаких указаний на общественный строй и политическую организацию данной страны. Но если я замечаю, что произведения искусств в ней вообще несовершенны, весьма многочисленны и дешевы, то я получаю уверенность, что у такого народа, где это происходит, привилегии слабеют, классы начинают смешиваться и скоро совсем сольются.

Ремесленники, живущие в демократические века, не только пытаются сделать свои полезные продукты доступными для всех граждан, но они, кроме того, стараются дать всем своим произведениям блестящее качество, которого у них нет.

При смешении классов каждый надеется казаться не тем, кто он есть, и прилагает большие усилия для того, чтобы достичь этого. Не демократия порождает это чувство, слишком естественно присущее человеческому сердцу, но она направляет его на материальные предметы. Лицемерное подражание добродетели встречается во все времена, но подражание роскоши составляет преимущественно принадлежность демократических веков.

Нет такого обмана, к которому бы не прибегало искусство для удовлетворения этих новых потребностей человеческого тщеславия, иногда оно идет в этом направлении так далеко, что вредит самому себе. В подделке алмазов дошли до такого совершенства, что в них легко ошибиться. С момента, когда изобретут искусство делать фальшивые алмазы так, чтобы их вовсе нельзя было отличить от настоящих, вероятно, и те и другие будут брошены и снова превратятся в простые камни.

Это наводит меня на мысль о тех искусствах, которым по преимуществу было дано название изящных искусств.

Я не думаю, чтобы непременным следствием демократического общественного строя и демократических учреждений было уменьшение числа людей, занимающихся изящными искусствами, но эти причины сильно влияют на то, как ими занимаются. Поскольку большая часть людей, уже получивших вкус к изящным искусствам, становится беднее, а многие из тех, кто еще не стал богатым, начинают в силу подражания приобретать этот вкус, то общее количество потребителей увеличивается, а потребители очень богатые и тонко понимающие искусство становятся более редкими. Тогда в изящных искусствах происходит нечто аналогическое тому, на что я указывал, говоря о полезных искусствах. Число их произведений увеличивается, а достоинство каждого из них уменьшается.

Не рассчитывая уже на грандиозное, стараются сделать изящно и красиво, заботятся больше о внешнем виде, чем о качестве.

В аристократиях пишут несколько больших картин, в демократических странах – множество маленьких картинок. В первых воздвигают бронзовые статуи, во вторых делают статуи из гипса.

Когда я впервые раз приехал в Нью-Йорк с той части Атлантического океана, которая называется Ист-Ривер, я был удивлен, видя вдоль берега на небольшом расстоянии от города несколько маленьких дворцов из белого мрамора, из которых многие были построены в античном стиле. На другой день я пошел посмотреть поближе один из них, наиболее обративший на себя мое внимание, и увидел, что стены его были из выбеленного кирпича, а колонны из выкрашенного дерева. Таковы же были и прочие монументальные здания, которыми я любовался накануне.

Демократический общественный строй и демократические учреждения дают, кроме того, всем подражательным искусствам особое направление, которое легко указать. Они часто отклоняют их от изображения души, привязывая исключительно к изображению тела, и заменяют выражением движений и ощущений выражение чувств и мыслей; наконец, на место идеала они ставят действительность.

Я сомневаюсь, что Рафаэль так глубоко изучил малейшие движения человеческого тела, как современные рисовальщики. Он не придавал такой важности, как они, строгой точности в этом отношении, потому что хотел превзойти природу. Он желал сделать из человека нечто высшее, чем человек, ставил себе задачу украсить саму красоту.

Напротив, Давид и его ученики были столь же хорошими анатомами, как и живописцами. Они с удивительной точностью изображали модели, находившиеся у них перед глазами, но редко случалось, чтобы они делали что-нибудь большее. Они следовали за природой, тогда как Рафаэль старался работать лучше природы. Они оставили нам верное изображение человека, а он в своих творениях дал нам возможность провидеть Божество.

Сказанное мной о способах исполнения можно применить и к самому выбору сюжета.

Живописцы эпохи Возрождения брали обычно выше себя или из отдаленного от них времени обширные сюжеты, предоставлявшие широкий простор их воображению. Наши живописцы часто употребляют свой талант на точное воспроизведение подробностей частной жизни, постоянно находящейся у них перед глазами, и всюду копируют мелкие предметы, встречающиеся в природе слишком часто и в оригиналах.