Если демократический общественный строй и демократические учреждения не останавливают полета человеческой мысли, то, во всяком случае, они направляют ее в одну сторону больше, чем в другую. Ограниченные таким образом их силы все-таки очень велики, так что мне, думаю, будет позволено заняться их рассмотрением.

Когда речь шла о философском методе американцев, то мы сделали многие замечания, которыми теперь следует воспользоваться.

Равенство развивает в каждом человеке желание судить обо всем самому. Во всех делах оно дает ему склонность к осязаемому и реальному и презрение к традициям и формам. Эти общие тенденции анализируются в данной главе.

У демократических народов люди, занимающиеся науками, всегда боятся потеряться в утопиях, они остерегаются систем, любят держаться близко к фактам и узнавать их собственным изучением, а поскольку они нелегко подчиняются обаянию какого-нибудь человеческого имени, то и никогда не бывают расположены клясться словами учителя, а напротив, постоянно занимаются отыскиванием слабых сторон его учения. Научные данные оказывают на них мало влияния, они никогда не останавливаются на деталях какой-нибудь школы и неохотно пользуются громкими словами, однако анализируют главные проблемы занимающего их предмета и любят излагать их популярным языком. При таких условиях науки получают характер более свободный и твердый, но менее возвышенный.

Ум, кажется, может разделить науку на три части.

Первая часть содержит в себе теоретические принципы, абстрактные понятия, применение которых неизвестно или может быть сделано лишь в отдаленном будущем.

Вторая состоит из общих истин, они хотя и связаны еще с чистой теорией, однако прямым и коротким путем ведут к практике.

Приемы применения и способы выполнения составляют третью часть.

Каждая из этих частей науки может быть разработана отдельно, но разум и опыт показывают, что ни одна из них не может долго процветать, если ее отделить от других.

В Америке чисто практическая часть наук ведется превосходно, и там внимательно занимаются также теоретической частью, непосредственно необходимой для приложения. С этой стороны американцы всегда выказывают ум ясный, свободный, оригинальный и плодовитый, но в Соединенных Штатах нет почти никого, кто бы посвящал себя теоретической и отвлеченной части человеческого познания. В этом американцы проявляют в излишней мере то направление, которое, я думаю, будет встречаться, хотя и в меньшей степени, у всех демократических народов.

Для занятия высшими науками или высшими отделами наук нет ничего столь необходимого, как размышление, а между тем нет ничего менее удобного для него, как среда демократического общества. В нем нет, как у аристократических народов, многочисленного класса, который остается спокойным, потому что чувствует себя хорошо, и другого, который не двигается, поскольку не надеется на улучшение своего положения. Все волнуются: одни хотят достигнуть власти, другие мечтают овладеть богатством. Посреди этой всеобщей суматохи, этого многократного столкновения противоположных интересов, этого постоянного движения людей к богатству, где можно найти спокойствие, необходимое для глубоких соображений ума? Как остановить мысль на одном пункте, когда вокруг все движется и когда сам ежедневно уносишься и качаешься на волнах бурного потока?

Нужно строго различать тот род постоянного волнения, который преобладает в среде демократии, когда она уже установлена и успокоилась после беспорядочных и революционных движений, почти всегда сопровождающих возникновение и развитие демократического общества.

Когда переворот происходит у очень цивилизованного народа, то он не может не дать внезапного толчка чувствам и мыслям.

Это особенно верно относительно демократических революций, которые, сдвигая с места сразу все классы, составляющие народ, в то же время порождают проявления огромного честолюбия в сердце каждого гражданина.

Если французы сделали такие удивительные успехи в точных науках как раз в то время, когда уничтожили остатки старого феодального общества, то эту внезапную плодовитость следует приписать не демократии, а перевороту, сопровождавшему ее развитие. То, что тогда произошло, было частным фактом, и было бы неблагоразумно видеть в нем указание на общий закон.

Великие перевороты столь же мало обыкновенны у демократических народов, как и у других; я даже склонен считать, что у них они бывают реже. Но в среде этих наций господствует маленькое беспокойное движение, вроде как бы постоянного переворачивания людей друг через друга, оно смущает и рассеивает ум, не оживляя и не возвышая его.

Люди, живущие в демократических обществах, не только с трудом предаются размышлению, но они по природе своей мало его уважают. Демократический общественный строй и демократические учреждения заставляют людей постоянно действовать, но привычки ума, пригодные для этого, не всегда подходят для мысли. Человек действующий часто бывает вынужден довольствоваться приблизительным, потому что он никогда бы не завершил своего намерения, если бы хотел усовершенствовать каждую частность. Ему постоянно приходится опираться на идеи, которые он не имел времени глубоко обсудить, так как ему помогает гораздо больше своевременное применение идеи, которой он пользуется, чем ее строгая точность. И, взвесив все, он меньше рискует, воспользовавшись ложными принципами, чем потеряв время на установление истинности всех этих принципов. Мир управляется не длинными и учеными доказательствами. Быстрый взгляд на какой-нибудь частный факт, ежедневное наблюдение над изменчивыми страстями толпы, удобный случай и умение им воспользоваться – вот чем решаются в нем все дела.

Поэтому в те века, когда все действуют, люди склонны слишком высоко ценить в уме быстрый полет и поверхностные понятия, чересчур понижая оценку его глубокого и медленного труда.

Такое общественное мнение влияет на суждение людей, занимающихся науками, и убеждает их в том, что они могут достигнуть успеха без размышления, или отклоняет их от тех наук, для каких оно требуется.

Есть много способов изучать науки. У людей встречается эгоистичный, меркантильный и промышленный вкус к умственным открытиям, который не следует смешивать с бескорыстной страстью, возникающей в сердцах немногих. Бывает желание обратить знание на пользу и бывает чистое желание знания. Я не сомневаюсь в том, что изредка у иных людей зарождается горячая и неисчерпаемая любовь к истине, которая сама себя питает и постоянно создает себе наслаждения, никогда не удовлетворяясь. Такая именно горячая, гордая и бескорыстная любовь к истине и привела людей к самым отвлеченным ее источникам, чтобы получить из них важные идеи.

Если бы Паскаль имел в виду лишь какую-нибудь большую выгоду, или если бы им двигало только одно желание славы, то я не думаю, чтобы он сосредоточил все силы своего ума для того, чтобы лучше узнать сокровеннейшие тайны Творца, как это было им сделано. Когда я вижу, как он «вырывает» свою душу из среды житейских забот, чтобы всецело посвятить ее этому изысканию, преждевременно порвав связи, соединяющие ее с телом, умирает, не дожив до сорока лет, то я останавливаюсь в недоумении и понимаю, что не какая-нибудь обычная причина может произвести подобные необычайные проявления силы.

Будущее покажет, сумеют ли эти страсти, столь редкие и плодотворные, возникать и развиваться в демократических обществах так же легко, как и в среде аристократий. Признаюсь, с трудом могу в это поверить.

В аристократических обществах класс, дающий направление и заведующий делами, находясь постоянно и в силу наследственных прав выше толпы, получает высокое мнение о себе и о человеке вообще. Он охотно придумывает для него наслаждения, соединенные со славой, и ставит великолепные цели для его желаний. Аристократии совершают порой тиранические и бесчеловечные поступки, но они редко имеют низкие мысли, и даже предаваясь мелким наслаждениям, они выказывают к ним горделивое презрение; все это настраивает в них душу на очень высокий тон. В аристократические времена обычно создаются весьма широкие представления о достоинстве, силе и величии человека. Они влияют на занимающихся науками людей так же, как и на всех других, способствуют естественному полету мысли в высочайшие ее области и располагают ее к сознанию высшей, почти божественной любви к истине.

Ученые этого времени направляются поэтому в сторону теории и часто даже случается, что они получают неосновательное презрение к практике. «Архимед, – говорил Плутарх, – имел дух столь возвышенный, что не признавал никогда достойным письменного изложения ни одного из своих трудов, касающихся устройства военных машин, и считая низкой и продажной всю эту науку об изобретении и составлении машин, как и вообще всякое искусство, приносящее какую-нибудь пользу при его применении; он употреблял свой ум и время своих занятий для того, чтобы писать только о предметах, тонкая красота которых не имела никакой примеси житейской нужды». Вот аристократическое направление в науке.

Оно не может быть таким у демократических народов.

Большая часть людей, из которых состоят эти народы, жадны до материальных и немедленных наслаждений, и поскольку они всегда недовольны своим положением и всегда могут его покинуть, то они только и думают, что о средствах изменить или увеличить собственное богатство. Для умов, настроенных таким образом, всякий новый способ, ведущий к богатству более коротким путем, всякая машина, сокращающая труд, всякое орудие, уменьшающее расходы производства, всякое открытие, облегчающее достижение или увеличивающее количество наслаждений, кажется самым великолепным результатом усилий человеческого ума. С этой стороны демократические народы преимущественно и прилежат к наукам, понимают их и уважают. В аристократические времена от наук особенно требуются духовные наслаждения, а в демократические – телесные.

Надо считать так, что чем нация более демократична, более просвещена и свободна, тем число этих корыстных ценителей научного гения будет все более увеличиваться, и тем открытия, непосредственно применимые к промышленности, станут более давать своим творцам выгоду, славу и даже силы, потому что в демократиях трудящийся класс принимает участие в общественных делах, и те, кто ему служит, могут ждать от него не только денег, но и почета.

Легко понять, что в организованном таким образом обществе ум человеческий незаметно приходит к пренебрежению теорией и, напротив, с беспримерной энергией направляется на применение или по крайней мере на ту часть теории, которая необходима для тех, кто занимается им.

Напрасно инстинктивная склонность возносит его в высшие сферы; материальный интерес возвращает его в средние. Там именно он обнаруживает свою силу и беспокойную деятельность и там производит чудеса. Те же самые американцы, которые не открыли ни одного из общих законов механики, ввели в деле судоходства новую машину, изменяющую вид мира.

Конечно, я далек от утверждения, будто современным демократическим народам предназначено погасить свет высших отделов человеческого знания, ни даже что он не загорится вновь в их сердце. В настоящий период мировой жизни и посреди стольких образованных народов, постоянно волнуемых промышленными стремлениями, невозможно, чтобы связи, соединяющие различные части науки, не бросились бы в глаза; и самая склонность к практике, если она соединена с образованностью, должна направлять людей к тому, чтобы не пренебрегать теорией. Посреди стольких попыток применения, стольких опытов, ежедневно повторяемых, почти невозможно, чтобы часто не выяснялись очень общие законы, так что великие открытия были бы часты, даже если бы изобретатели были редки.

Кроме того, я верю в высшее научное призвание. Если демократия не направляет людей к изучению наук для самих наук, то, с другой стороны, она неизмеримо увеличивает число людей, занимающихся ими. Нельзя предполагать, чтобы из такого множества не появлялся время от времени какой-нибудь гений, возбуждаемый только любовью к истине. Можно быть уверенным, что он употребит свои силы на то, чтобы проникнуть в глубочайшие тайны природы, каков бы ни был дух его времени и страны. Его стремлению не нужно помогать; достаточно его не задерживать. Но я хочу сказать лишь следующее: постоянное неравенство общественных положений ведет людей к тому, что они замыкаются в горделивом и бесплодном изыскании отвлеченных истин, тогда как демократическое устройство и учреждения располагают их к требованию от наук лишь их непосредственных и полезных применений.

Эта склонность естественна и неизбежна. Любопытно ее узнать и, может, необходимо на нее указать.

Если бы те люди, которые в наше время призваны к управлению народами, ясно и издалека видели бы эти новые стремления, которые скоро станут неудержимыми, то они поняли бы, что, пользуясь просвещением и свободой, люди, живущие в демократические периоды, не могут не усовершенствовать прикладную часть наук, и что теперь все усилия общественной власти должны быть направлены к поддержке занятий высшими науками и к созданию научных стремлений.

В наше время человеческий ум надо удерживать в теории, к практике он сам собой стремится. И вместо того, чтобы постоянно направлять его к подробному рассмотрению второстепенных следствий, было бы полезно отвлекать его иногда от них и возвышать к созерцанию первопричин.

Поскольку римская цивилизация погибла из-за вторжения варваров, то мы склонны думать, что цивилизация и не может иначе исчезнуть.

Если бы свет науки когда-нибудь погас, то он бы постепенно и как бы сам собой становился темнее. Мы потеряли бы из виду принципы, а когда совсем позабыли бы их, то стали бы плохо применять и вытекающие из них методы и, не умея изобретать новых, без смысла и без искусства употребляли бы ученые способы, значение которых уже не понимали бы.

Когда триста лет назад европейцы прибыли в Китай, то они там обнаружили, что почти все искусства достигли известной степени совершенства, так что они удивлялись тому, что, дойдя до этого, китайцы не пошли далее. Потом они открыли следы некоторых высших знаний, позднее утерянные. Народ был промышленный; большая часть научных методов у него сохранилась, но сама наука уже не существовала. Это им объяснило ту странную неподвижность, в какой они нашли ум данного народа. Идя по следам своих отцов, китайцы забыли основания, которыми те руководились. Они еще пользовались формулой, не исследуя ее значения; они хранили орудие, не обладая уже искусством изменять и возобновлять его. Таким образом, китайцы не могли ничего изменить. Они должны были отказаться от улучшений и вынуждены были всегда и во всем подражать своим предкам, чтобы не впасть в беспросветную тьму, в случае если бы они на один шаг уклонились от пути, начертанного последними. Источник человеческих знаний почти иссяк, и хотя река продолжала еще течь, но не могла уже подняться выше или изменить течение.

Однако Китай мирно существовал в течение веков, его завоеватели приняли его нравы, в нем царствовал порядок, везде в нем замечалось материальное благосостояние. Революции возникали в нем очень редко, а война была, можно сказать, не известна.

Не следует поэтому доверчиво успокаиваться, думая, что варвары еще далеко от нас, потому что как бывают народы, допускающие, чтобы у них вырвали свет из рук, так бывают и другие, которые сами гасят его у себя под ногами.