Нужно признать, что между современными цивилизованными народами мало таких, у которых высшие науки сделали бы меньшие успехи, чем в Соединенных Штатах, и которые бы меньше произвели великих художников, известных поэтов и знаменитых писателей.
Многие европейцы, пораженные этим зрелищем, смотрели на него как на естественное и неизбежное следствие равенства и думали, что если бы когда-нибудь демократический общественный строй и демократические учреждения получили преобладание на всей земле, то свет знания, освещающий человеческий ум, постепенно затмился бы и люди снова вверглись бы в темноту.
Рассуждающие таким образом соединяют, я думаю, многие идеи, какие следовало бы разделить и рассмотреть особо. Бессознательно они смешивают демократическое с тем, что есть лишь американское.
Религия, которую исповедовали первые переселенцы и которую они завещали своим потомкам, проста в своих обрядах, строга и почти сомнительна в принципах; ненавидя внешний вид и пышность церемоний, она не благоприятствует искусствам и лишь поневоле допускает литературные удовольствия.
Американцы – очень древний и просвещенный народ, нашедший новую, обширную страну, в которой они могут распространяться куда угодно и легко оплодотворять ее. Пример этот единственный в мире. Поэтому в Америке всякий находит неизвестные в других местах легкие способы составить себе состояние или увеличить его. Жажда богатства там всегда неутомима, и человеческий ум, постоянно отвлекаемый от умственных трудов и наслаждений, доставляемых воображением, стремится только к достижению богатства. В Соединенных Штатах мы не только видим, как в других странах, промышленный и торговый класс, но, чего нигде не встречалось, – это то, что все люди сразу занимаются там промышленностью и торговлей.
Впрочем, я думаю, что если бы американцы были одни в мире с теми свободой и просвещением, которые они унаследовали от предков, со свойственными им страстями, то скоро они открыли бы, что нельзя долго идти вперед в деле практики наук, не изучая их теории, и что все искусства совершенствуются одни посредством других, так что, как бы они ни были поглощены погоней за сложным предметом их желаний, они все же увидели бы, что для лучшего его достижения нужно бывает порой уклоняться от него в сторону.
Кроме того, вкус к умственным наслаждениям так естественно свойствен сердцу цивилизованного человека, что даже в среде тех из благоустроенных народов, которые наименее склонны предаваться им, всегда найдутся граждане, понимающие эти наслаждения, а раз эта умственная потребность сознается, то скоро она и получает свое удовлетворение.
Но в то время как американцы были склонны требовать от науки только ее специальных применений к практике, ее содействия жизненным удобствам, ученая и литературная Европа взяла на себя задачу дойти до общих источников истины, совершенствуя все то, что может служить как для удовольствия, так и для удовлетворения нужд человека.
Во главе просвещенных наций Старого Света Соединенные Штаты особенно отличали одну, тесно связанную с ними единством происхождения и сходством привычек. Они находили в этом народе знаменитых ученых, искусных художников, великих писателей и могли пользоваться сокровищами умственной деятельности, не имея надобности трудиться для их собирания.
Несмотря на океан, находящийся между Америкой и Европой, я не могу согласиться разделить их. Я смотрю на народ Соединенных Штатов как на часть английского народа, призванную разрабатывать леса Нового Света, в то время как остальная часть нации, имеющая больше свободного времени и менее обремененная заботами о материальных жизненных нуждах, может посвятить себя мысли и всестороннему развитию человеческого ума.
Положение американцев, таким образом, совершенно исключительно, и ни один демократический народ, надо думать, не будет в нем никогда находиться. Их чисто пуританское происхождение, исключительно торговые привычки, страна, в которой они живут и которая, кажется, отклоняет их ум от занятий наукой, искусствами и литературой, близость Европы, позволяющая им не заниматься ими, не впадая снова в варварство, тысяча частных причин, из которых я мог указать только на главнейшие, должны были сосредоточить американский ум на материальных предметах.
В самом деле, их склонности, потребности, воспитание, обстоятельства – все содействует привлечению к земле жителя Соединенных Штатов. Одна религия заставляет его поднимать свои рассеянные и мимолетные взоры к небу.
Не будем поэтому видеть все демократические народы в образе американского и постараемся рассмотреть их наконец в их собственном виде.
Можно представить такой народ, в среде которого не было бы ни каст, ни иерархии, ни деления на классы, где закон, отрицая всякие привилегии, делил бы наследства поровну и который в то же время был бы лишен свободы и просвещения. Это не пустая гипотеза: деспот может находить свою выгоду в том, чтобы все его подданные были равны и пребывали в невежестве для того, чтобы они тем легче оставались рабами.
Такого рода демократический народ не только не выкажет способности и вкуса к науке, искусствам и литературе, но ему, надо полагать, никогда не будет и случая их выразить.
В таком народе закон о наследствах взял бы на себя уничтожение богатств каждого поколения, а новых не создавал бы никто. Бедный, лишенный просвещения и свободы, не имел бы и представления о том, как можно дойти до богатства, а богатый допускал бы довести себя до бедности, не умея защищаться. Скоро между этими двумя гражданами установилось бы полное и ненарушимое равенство. Никто не имел бы тогда ни времени, ни желания посвящать себя умственным трудам и наслаждениям; но все пребывали бы в оцепенении одинакового невежества и одинакового рабства.
Когда я воображаю подобное демократическое общество, то мне кажется, будто я ощущаю себя в каком-то низком, темном и душном помещении, где свет, попадающий туда извне, скоро бледнеет и угасает. Я чувствую, что на меня вдруг ложится какая-то тяжесть и я ползаю среди окружающего меня мрака, отыскивая выход, который должен меня снова вывести на воздух и на дневной свет. Но все это не может быть применено к людям уже просвещенным, когда они, уничтожив у себя особые и наследственные права, навеки закреплявшие имущество в руках некоторых лиц или сословий, остаются затем свободными.
Когда люди, живущие в среде демократического общества, обладают просвещением, то они понимают, что их ничто не ограничивает, не удерживает на месте и не заставляет довольствоваться тем богатством, какое они имеют.
Поэтому у всех у них возникает мысль о его увеличении, и они, если свободны, пытаются это исполнить, но не всем одинаково это удается. Закон, правда, не предоставляет уже привилегий, но они даются природой. Поскольку природное неравенство очень велико, то состояния тотчас становятся неравными, как только каждый использует все свои способности для обогащения.
Закон о наследстве еще противодействует образованию богатых семей, однако он уже не мешает тому, чтобы были богатые люди. Он постоянно приводит граждан к общему уровню, от которого они уклоняются; они становятся тем более неравными по богатству, чем обширнее делается их образованность и свобода.
В наше время появилась секта, знаменитая своим гением и своими безрассудствами, утверждавшая, что следует сосредоточить все имущества в руках центральной власти, поручив ей распределять их потом по заслугам между всеми частными лицами. Таким способом избежали бы полного и вечного равенства, грозившего демократическим обществам.
Для этого есть средство проще и безопаснее: не давать никому привилегий, разрешить всем равное просвещение и равную независимость и предоставить каждому самому назначать себе место. Естественное неравенство проявится тотчас, и богатство само собой перейдет к наиболее искусным.
Таким образом, свободные и демократические общества всегда будут заключать в себе множество богатых и достаточных людей. Эти богатые люди не будут связаны между собой так тесно, как члены старинного аристократического сословия; они будут иметь другие склонности и у них почти никогда не будет такого полного и ненарушимого досуга, но они станут несравненно многочисленнее лиц, составлявших аристократию. Эти люди не будут тесно замкнуты в кругу забот о материальной стороне жизни, и, хотя в разной степени, но будут иметь возможность посвящать свое время умственным трудам и наслаждениям, поэтому они и займутся ими, ведь если одной своей стороной человеческий ум и склоняется к ограниченному, материальному и полезному, то другой стороной он естественно возвышается к бесконечному, нематериальному и прекрасному. Физические потребности прикрепляют его к земле, но если его не удерживают, то он поднимается сам собой.
Не только число людей, способных заинтересоваться умственной деятельностью, будет больше, но вкус к умственным удовольствиям снизойдет постепенно даже к тем, кто в аристократических обществах не имеет ни времени, ни способности заниматься ими. Когда не существует более ни наследственных богатств, ни сословных привилегий, ни преимуществ рождения и когда каждый бывает обязан своей силой лишь самому себе, тогда становится явным, что главная разница имущественного положения людей зависит от их ума. Все, что служит его укреплению, расширению и украшению, тотчас получает большую ценность.
Польза знания проявляется с особой ясностью даже в глазах толпы. Те, кто не чувствует его прелести, ценят его результаты и делают усилия для его приобретения.
В века демократии, просвещения и свободы у людей нет ничего, что бы их разделяло или удерживало на своем месте: они возвышаются и понижаются с необыкновенной быстротой. Все классы постоянно видят друг друга, потому что все они очень близки. Они ежедневно общаются и перемешиваются, подражают и завидуют друг другу; это внушает народу множество идей, сведений и желаний, которых он не имел бы, если бы общественные ряды были неизменны, а общество неподвижно. У этих народов слуга никогда не считает себя чуждым удовольствиям и трудам своего хозяина, а бедный – богатого; деревенский житель старается быть похожим на городского, а провинция – на метрополию.
Таким образом, никто не ограничивается одними заботами о материальной жизни, а самый скромный ремесленник кидает там порой несколько жадных и беглых взглядов на высший умственный мир. Читают там не так и не в тех видах, как у аристократических народов, но круг читателей постоянно расширяется и наконец охватывает всех граждан.
Когда толпа начинает интересоваться умственными трудами, появляется новый важный способ приобретать славу, могущество и богатство, состоящий в том, чтобы получить превосходство в одном из видов этого труда. Беспокойное честолюбие, порождаемое равенством, сразу обращается в эту сторону, так же как и во все другие. Число людей, занимающихся науками, искусствами и литературой, становится огромным. Необыкновенная деятельность проявляется в умственном мире; каждый старается проложить в нем себе дорогу и привлечь взоры публики. Здесь происходит нечто подобное тому, что бывает в политическом обществе Соединенных Штатов. Сделанное там часто бывает несовершенно, но оно бесчисленно; и хотя результаты индивидуальных усилий обычно бывают весьма малы, но общий результат всегда бывает очень велик.
Значит, ложно утверждение, что люди, живущие в демократические века, бывают равнодушны к наукам, искусствам и литературе; только надо признать, что они занимаются ими по-своему и вносят в это дело свойственные им качества и недостатки.