Равенство внушает человеческому уму многие идеи, которых без того у него не было бы, а также вносит изменения почти во все те, какие он уже имеет. Я беру для примера идею человеческого совершенствования, потому что это одна из важнейших идей, которые ум может представить, и что она уже сама по себе составляет значительную философскую теорию, следствия которой выражаются в практической деятельности.

Человек во многих отношениях сходен с животными, однако есть свойство, принадлежащее только ему одному: он совершенствуется, а они нет. Человеческий род с самого начала открыл это различие. Следовательно, идея совершенствования так же стара, как мир; она не произведена равенством, но последнее дало ей новый характер.

Когда граждане распределяются по своему достоинству, по своей профессии и по рождению и когда они вынуждены следовать тому пути, на который они направляются случаем, то каждому кажется, что он видит возле себя последние пределы человеческой возможности, и никто не старается больше бороться с неизбежной судьбой. Это не значит, что аристократические народы непременно отказывали человеку в способности совершенствоваться, но они не считают ее безграничной. Они понимают возможность улучшения, а не изменения; они представляют, что состояние общества в будущем будет лучше, но не станет другим; и признавая, что человечество уже сделало много успехов и может еще сделать несколько, они, однако, заранее ограничивают его непереходимыми пределами.

Таким образом, они не считают себя достигшими высшего блага и абсолютной истины (да и какой человек или народ был бы настолько безумен, чтобы вообразить это когда-нибудь?), но склонны к тому, чтобы убедить себя, что они достигли приблизительно той степени величия и знания, которая доступна нашей несовершенной природе, и поскольку вокруг них ничто не движется, то они легко воображают, что все остается на своем месте. Именно при таких условиях законодатель задается целью издать вечные законы, народы и короли воздвигают лишь вековые памятники и настоящее поколение берется избавить последующие от забот об устройстве их участи.

Когда же касты исчезают, сословия сближаются, обычаи и законы при беспорядочном смешении людей изменяются, появляются новые факты и уясняются новые истины, а старые мнения исчезают, заменяясь новыми, – в это время человеческому уму представляется вечно убегающий образ совершенства.

Постоянные изменения происходят тогда ежеминутно на глазах каждого человека. Одни из них делают его положение хуже, и тогда он слишком хорошо понимает, что ни народ, ни отдельная личность, как бы они ни были просвещены, не непогрешимы, другие улучшают его участь, из чего он выводит, что человек вообще одарен безграничной способностью к совершенствованию. Неудачи доказывают ему, что он не может льстить себя надеждой, будто нашел абсолютное благо, а его успехи возбуждают его к преследованию этого блага. Таким образом, вечно отыскивая, падая, вставая, часто обманываясь, но никогда не предаваясь унынию, он постоянно стремится к тому бесконечному величию, которое смутно видит впереди на конце поприща, предназначенного для прохождения человечества.

Нельзя представить, сколько фактов естественно вытекает из философской теории, признающей человека способным к неограниченному совершенствованию, и какое удивительное влияние производит она даже на тех, кто, занимаясь всегда делом, а не размышлением, даже не зная ее, применяет к ней свою деятельность.

Я встречаю американского матроса и спрашиваю, почему корабли его страны так построены, что служат недолго, и он не колеблясь отвечает мне, что искусство мореплавания делает ежедневно такие быстрые успехи, что самое лучшее судно скоро стало бы бесполезным, если бы просуществовало долее нескольких лет.

В этих словах, сказанных случайно человеком необразованным и по поводу частного факта, я вижу общую и систематическую идею, согласно которой великий народ ведет все свои дела.

Аристократические народы слишком склонны суживать пределы человеческого совершенствования, а демократические порой чрезмерно их расширяют.