В одной из предыдущих глав я рассказывал, что люди не могут обходиться без догматических верований и что даже было бы желательно, если бы они их имели. Здесь я добавлю, что из всех догматических верований наиболее желательными я считаю верования в сфере религии; это можно очень ясно вывести даже и в том случае, если обращать внимание только на интересы земной жизни.

Нет почти ни одного человеческого действия, какой бы частный характер мы в нем ни предположили, которое не имело бы своего начала в очень общей идее, составленной людьми о Боге, о его отношениях к человеческому роду, о природе души и об обязанностях человека к себе подобным. Невозможно, чтобы эти идеи не были общим источником, из которого вытекает все остальное.

Люди имеют поэтому огромный интерес в том, чтобы составить себе вполне определенные идеи о Боге, о своей душе и общих обязанностях относительно Творца и себе подобных, поскольку сомнение относительно этих первоначальных пунктов отдало бы все их действия во власть случая и, так сказать, осудило бы их на беспорядок и бессилие.

Следовательно, всего важнее, чтобы относительно этих предметов каждый из нас имел определенные идеи; к несчастью, о них труднее всего каждому установить определенность в своих понятиях, если он будет предоставлен самому себе и усилиям собственного разума.

Только умы очень свободные от обычных житейских забот, проницательные и опытные могут с помощью усилий проникнуть в эти столь необходимые истины.

Мы даже видим, что и эти философы почти всегда бывают окружены сомнениями, что на каждом шагу освещающий их естественный свет меркнет и угрожает погаснуть. Несмотря на свои усилия, они до сих пор могли открыть лишь немногие противоречивые данные, среди которых ум человеческий постоянно колеблется в продолжение тысячелетий, не будучи в состоянии ни овладеть истиной, ни даже найти новые заблуждения. Подобные занятия превышают средние способности людей, да если бы большинство людей и было к ним способно, то они не имели бы для этого свободного времени.

Определенные идеи о Боге и человеческой природе необходимы для их ежедневной практической деятельности, а сама она препятствует их приобретению.

Это положение я считаю единственным. Между науками есть такие, какие и полезны толпе, и доступны для нее; другие доступны только немногим личностям, а большинство их не изучает, нуждаясь лишь в самых отдаленных их применениях. Но ежедневное практическое применение этой науки необходимо для всех, а между тем ее изучение недоступно для большинства.

Таким образом, оказывается, что из всех идей общие идеи о Боге и о природе человека именно те, которые лучше всего было бы изъять из постоянного действия личного разума и которые больше всего могут выиграть и всего меньше проиграть от признания авторитета.

Главный предмет и одно из важнейших преимуществ религий состоит в том, что на эти основные вопросы они дают очень твердое решение, ясное, определенное и понятное для толпы.

Есть религии ложные и нелепые, однако же можно сказать, что всякая религия, остающаяся в указанной мной сфере и не пытающаяся, как многие из них, выйти из нее, чтобы со всех сторон поставить преграду свободной деятельности человеческого разума, налагает на ум запрет полезный для него; так что надо признать, что если она не спасает людей на том свете, то по крайней мере на этом способствует их счастью и величию.

Это особенно верно по отношению к людям, живущим в свободных странах.

Когда религия уничтожена в каком-нибудь народе, то сомнение охватывает высшие отделы ума и наполовину парализует все прочие. Каждый человек приучается иметь лишь смутные и изменчивые понятия о предметах наиболее важных для других людей и для него самого. Все слабо защищают собственные убеждения или отказываются от них, и поскольку никто не надеется своими силами разрешить величайшие задачи, представляемые судьбой человечества, то все трусливо ограничиваются тем, что не думают о них.

Такое положение ослабляет душевные силы, напряжение воли и готовит граждан к рабству.

Тогда происходит, что они не только позволяют взять у них свободу, но и сами отдают ее.

Когда нет больше авторитета ни в религиозных, ни в политических вопросах, люди пугаются при виде этой безграничной независимости. Вечно волнующееся состояние всех вещей беспокоит и утомляет их. Поскольку все движется в умственном мире, то они хотят, чтобы по крайней мере все было прочно и устойчиво в материальном, и, не имея возможности вновь обратиться к старым верованиям, они ставят над собой господина.

Что касается меня, то я сомневаюсь, чтобы человек был когда-нибудь в состоянии выдержать одновременно и полную религиозную независимость, и полную политическую свободу; и я склонен думать, что если у него нет веры, то он должен быть рабом, а если он свободен, то должен иметь веру.

Впрочем, я не знаю, не будет ли эта великая польза религий еще виднее у народов, у которых существует равенство состояний, чем у всяких других.

Нужно признать, что равенство, внося в мир много хорошего, внушает, однако, людям, как это будет указано дальше, весьма опасные мысли. Оно стремится к изоляции их друг от друга, направляя их к тому, чтобы каждый заботился только о себе.

Равенство чрезмерно открывает их душу для страсти к материальным наслаждениям.

Величайшая польза религий состоит в том, что они внушают стремления совершенно противоположные. Нет такой религии, которая не ставила бы цель человеческих стремлений вне и выше земных благ и которая бы естественным путем не возносила душу человека до пределов гораздо высших, чем сфера чувств. Нет также такой, которая бы не устанавливала для каждого человека как обязанностей его самого относительно человеческого рода, так и общих ему с последним и которая таким образом не отрывала бы его временно от созерцания самого себя. Эти качества существуют и в религиях самых ложных и опасных.

Таким образом, религиозные народы оказываются сильными именно в том, в чем демократические народы слабы, чем ясно указывается важность того, чтобы люди, становясь равными, сохраняли свою религию.

Я не имею ни права, ни желания исследовать сверхъестественные пути, посредством которых Бог внедряет религиозное верование в сердце человека. Я рассматриваю теперь религии исключительно с чисто человеческой точки зрения и стараюсь выяснить, каким способом они могут легче всего сохранить свое господство в период демократии, в который мы теперь входим.

Я пояснил, каким образом в эпоху просвещения и равенства человеческий разум с трудом лишь соглашается воспринимать догматические верования и нуждается в них только в деле религии. Это указывает на то, что в эти века религии более чем когда-либо должны скромно держаться в свойственных им пределах и не пытаться выйти из них, так как, желая распространить свою власть дальше религиозной сферы, они подвергаются той опасности, что им перестанут верить в чем бы то ни было. Поэтому они должны точно очертить себе тот круг, внутри которого предполагают поставить границы человеческому уму, предоставляя ему вне этого круга полную свободу и самостоятельность.

Мухаммед взял с неба и поместил в Коран не только религиозное учение, но и политические правила, гражданские и уголовные законы и научные теории. Евангелие, напротив, говорит лишь об общих отношениях людей к Богу и между собой. Помимо этого, оно ничему не учит и не обязывает ничему верить. Этого одного, вместе с тысячью других причин, достаточно для того, чтобы показать, что первая из этих религий не может долго господствовать в века просвещения и демократии, тогда как вторая предназначена к господству в течение этих веков, так же как и всех других.

Продолжая данное исследование, я нахожу, что, рассуждая по-человечески для того, чтобы религии могли удержаться в демократические века, недостаточно, чтобы они старательно ограничивались кругом религиозных вопросов. Сила их зависит еще и от характера исповедуемых ими верований, от принимаемых ими внешних форм и от налагаемых ими обязанностей.

Сказанное мной раньше о том, что равенство дает людям склонность к очень общим и обширным идеям, должно особенно признаваться по отношению к религии. Люди сходные и равные между собой легко составляют себе понятие о едином Боге, требующем ото всех повиновения одним законами и дающем будущее блаженство за одни и те же заслуги. Идея о единстве человеческого рода постоянно наводит их на мысль о единстве Творца, тогда как, напротив, люди разрозненные и несходные между собой легко приходят к созданию стольких же богов, сколько существует народов, каст, классов и семейств, и к начертанию тысячи частных путей, ведущих к небу.

Нельзя не согласиться, что даже само христианство испытало на себе влияние, оказываемое на религиозные верования общественным и политическим строем.

В тот момент, когда христианская религия появилась на земле, Провидение, без сомнения, готовившее мир к его пришествию, соединило большую часть человеческого рода, подобно огромному стаду, под скипетром цезарей. Люди, составлявшие это множество, значительно отличались друг от друга, но в них, однако, было то общее, что все они повиновались одним законам; и каждый из них был так слаб и мал перед величием государя, что по сравнению с ним они казались все равными.

Необходимо признать, что это новое и особенное состояние человечества должно было располагать людей к принятию общих истин, которым учит христианство, и что им объясняется та легкость и быстрота, с какой последнее проникло тогда в человеческий дух.

Обратный опыт произведен был после уничтожения империи.

Римский мир распался тогда, так сказать, на тысячу обломков, и каждый народ вернулся к своей первоначальной обособленности. Вскоре внутри этих наций образовалась бесконечная лестница разрядов, обозначились расы, и замкнутые сословия разделили каждую национальность на несколько народов. Посреди этого общего течения, направлявшего человеческие общества к распаду на столько частей, сколько можно было их представить, христианство не потеряло из виду главных из выясненных им общих идей. Однако оно примерялось к новым направлениям, произведенным дроблением человеческого рода. Люди продолжали поклоняться лишь одному Богу, творцу и хранителю всего, но каждый народ, каждый город, каждый человек считал возможным получить для себя какое-нибудь особое преимущество и создать себе особенных покровителей при верховном владыке. Не имея возможности разделить божество, увеличили по крайней мере число его агентов и несоразмерно усилили их значение. Почитание ангелов и святых сделалось для большинства христиан почти идолопоклонством, и одно время можно было опасаться, чтобы христианская религия не вернулась к состоянию побежденных ею религий.

Для меня очевидно, что чем быстрее уничтожаются преграды, разделявшие друг от друга народы в среде человечества и граждан в среде каждого народа, тем активнее человеческий ум направляется как бы сам собой к идее единого и всемогущего существа, равномерно и одинаково дающего каждому человеку одни и те же законы. Поэтому в века демократии особенно важно, чтобы почитание, оказываемое второстепенным агентам, не смешивалось с поклонением, приличным одному Творцу.

Еще одна истина мне представляется очень ясной: в демократические периоды религии должны меньше обременять себя внешними обрядами, чем во всякие другие.

Говоря по поводу философского метода американцев, я указал на то, что во времена равенства человеческий ум ничем так не возмущается, как мыслью о подчинении формам. Люди нетерпеливо относятся к образам, символы представляются им ребяческими хитростями, служащими для того, чтобы прикрыть или украсить в их глазах истины, которые было бы естественнее показать им открыто и явно; они остаются равнодушными при виде церемоний и склонны придавать деталям культа лишь второстепенное значение.

Те, на кого в демократическом веке возложено устройство внешней формы религий, должны обращать пристальное внимание на эти естественные инстинкты человеческого ума, чтобы без нужды не вступать с ними в борьбу.

Я твердо верю в необходимость форм, знаю, что они придают точность рассмотрению человеческим умом отвлеченных истин и, помогая ему твердо их усвоить, заставляют его горячо принимать их. Я не представляю возможности сохранить религию без внешнего богослужения, но, с другой стороны, думаю, что в том веке, в который мы входим, было бы особенно опасно чрезмерно увеличивать число внешних обрядов, что нужно скорее сократить их и следует оставить из них только то, что совершенно необходимо для сохранения навсегда самого догмата, составляющего сущность религий[308], для которых внешний культ является лишь формой. Религия, которая делалась бы более мелочной, строгой и обремененной разными требованиями в то время, как люди становились бы более равными, скоро превратилась бы в кружок страстных ревнителей среди неверующего большинства.

Мне, я знаю, возразят, конечно, что поскольку предмет религий составляют общие и вечные истины, то они не могут таким образом приноравливаться к изменчивым инстинктам каждого века, не теряя в глазах людей свойств достоверности. Я отвечу здесь еще, что надо тщательно различать основные положения, составляющие верование и образующие собой то, что богословы называют догматами веры, от связанных с ними добавочных понятий. Религии должны всегда твердо держаться первых положений, каково бы ни было особое настроение времени, но они должны остерегаться связывать себя таким же образом со вторыми в те времена, когда все часто меняет свое место и когда ум, привыкнув к изменчивому зрелищу дел человеческих, неохотно переносит, если его хотят твердо установить. Неподвижность во внешних и второстепенных вещах я лишь тогда считаю благоприятным условием для прочности, когда само гражданское общество остается неподвижным; во всех иных случаях я расцениваю ее как опасность.

Мы увидим, что в числе страстей, которые производятся равенством или которым оно благоприятствует, есть одна, особенно усиливаемая и внедряемая им в сердце всех людей: это – желание материального благосостояния. Склонность к нему составляет как бы выдающуюся и неизгладимую черту, характеризующую демократические времена.

Можно думать, что религия, которая решила бы уничтожить эту основную страсть, была бы в конце концов сама ею уничтожена; если бы она захотела оторвать людей от созерцания благ этой жизни, чтобы направить их мысль на блага жизни будущей, то можно предвидеть, что души людей ушли бы из ее власти для того, чтобы вдали от нее погрузиться исключительно в материальное наслаждение настоящим.

Главная задача религий состоит в том, чтобы очистить, упорядочить и ограничить слишком сильную склонность к материальному благополучию, ощущаемую людьми во времена равенства; но я полагаю, что они напрасно пытались бы подчинить ее себе и уничтожить. Они не в состоянии отвлечь людей от жажды богатства, но могут по крайней мере убедить их приобретать его лишь честным путем.

Это приводит меня к последнему соображению, которое определенным образом заключает в себе все другие. По мере того как люди делаются более сходными друг с другом и более равными, становится все важнее, чтобы религии, сторонясь обыденного хода дел, в то же время не противоречили без нужды общепринятым идеям и господствующим в массе постоянным интересам, поскольку общее мнение становится главнейшей и наиболее непреодолимой властью, и вне его нет такой сильной опоры, которая дала бы возможность надолго противостоять его ударам. Это столь же верно по отношению к демократическому народу, подчиненному деспотизму, как и к республике. В века равенства короли часто заставляют повиноваться, но верить всегда требует большинство, поэтому надо угождать ему во всем, что не противоречит вере.

В первой части моего сочинения я рассказал о том, как американские священники удаляются от дел. Это самый яркий, но не единственный пример их сдержанности. В Америке религия составляет отдельный мир, где священнослужитель является полным господином, но из него он старается никогда не выходить; в его пределах он руководит разумом, предоставляет людей самим себе и той независимости и неустойчивости, которые свойственны их природе и времени. Я не видел ни одной страны, где бы христианство так мало облекалось в формы, обряды и символы, как в Соединенных Штатах, и где бы оно предлагало человеческому уму идеи более ясные, простые и общие. Хотя американские христиане и разделены на множество сект, но все они видят свою религию под таким углом зрения. Это столько же относится к католицизму, как и к другим направлениям. Нигде нет католических священников, которые выказывали бы меньше склонности к выполнению каждым лицом разных мелких обрядов и к необыкновенным и исключительным способам совершения своего спасения и которые держались бы больше духа закона, а не его буквы, чем католические священники в Соединенных Штатах; нигде не проповедуется четче и не исполняется строже учение церкви, запрещающее воздавать святым поклонение, предназначенное одному Богу. Однако американские католики очень послушны и весьма искренни.

Другое замечание может быть применено к духовенству всех исповеданий: американские священнослужители не пытаются направить и привлечь внимание человека к будущей жизни, они охотно уступают часть его сердца заботам о настоящем, они смотрят на мирские блага как на предметы важные, хотя и второстепенные. Если они сами не принимают участия в промышленной деятельности, то по крайней мере интересуются ее успехами, выражают свое одобрение и, постоянно указывая людям на будущую жизнь как на главный предмет их страха и надежды, не запрещают им честным путем достигать благосостояния на этом свете. Они не только не пытаются указать на различие и противоположность этих двух предметов, но прилагают старание к тому, чтобы найти между ними точку соприкосновения и связь.

Все американские духовные лица знают и уважают власть над умами, которую имеет большинство. Они ведут с ней борьбу только в случае необходимости. Они не вмешиваются в партийные распри, но охотно усваивают общие мнения страны и времени и без сопротивления идут за потоком чувств и идей, все уносящим вокруг них. Они стараются исправить своих современников, однако не отделяют себя от них. Поэтому общее мнение никогда не бывает враждебно к ним, а скорее поддерживает и защищает их, поскольку верования господствуют одновременно и вследствие собственной их силы, и вследствие силы, получаемой ими от большинства.

Таким образом, религия, относясь с уважением ко всем демократическим принципам и пользуясь многими из них, достигает того, что может с успехом бороться против духа личной свободы, наиболее для нее опасного.