Американцы имеют демократический общественный строй, который создал их законы и повлиял на политические нравы.

Этот же общественный строй, кроме того, был причиной возникновения множества чувств и мнений, бывших неизвестными в старых аристократических обществах Европы. Он уничтожил или изменил существовавшие раньше отношения и установил новые. Внешний облик гражданского общества изменился не меньше, чем вид общества политического.

Последняя тема была мной рассмотрена в сочинении об американской демократии, изданном пять лет назад. Влияние демократического строя на гражданское общество составит тему настоящей книги. Эти две части дополняют одна другую и обе составляют одно сочинение.

Мне необходимо предупредить читателя относительно одной ошибки, которая могла бы мне навредить.

Замечая, что я считаю равенство причиной столь многих разнообразных результатов, читатель мог бы заключить, что я признаю его за единственную причину всего происходящего в наше время. Но это значило бы предполагать у меня весьма узкий взгляд на данный вопрос.

В настоящее время существует множество мнений, чувств и стремлений, обязанных своим возникновением явлениям посторонним или даже противоположным равенству. Таким образом, если бы я взял для примера Соединенные Штаты, то легко мог бы доказать, что природа страны, происхождение ее жителей, религия первых основателей, приобретенные ими знания и предшествующие их привычки имели – и теперь еще имеют, – независимо от демократии, огромное влияние на их образ мыслей и чувств. Причины другого рода, но столь же отличные от факта равенства, могли бы найтись в Европе и послужить объяснением для большей части того, что в ней происходит.

Я признаю существование и важность всех этих причин, но не буду говорить о них. Я не ставил перед собой задачу указать основание всех наших склонностей и идей, я хотел только выяснить, насколько равенство изменило те и другие.

Наверное, покажется странным, что, имея твердое убеждение в том, что демократическая революция, при которой мы присутствуем, факт неизбежный, бороться с которым было бы неблагоразумно и не желательно, я в то же время часто обращаюсь в этой книге со строгими суждениями о демократических обществах, созданных этой революцией.

На это я отвечу просто: я не противник демократии, я и желал быть искренним относительно ее.

Люди не принимают истину от своих врагов, а друзья никогда им ее не предлагают, вот почему я ее высказал.

Я думал, что многие станут рассуждать о новых благах, какие обещает людям равенство, но вряд ли осмелятся объяснить опасности, которыми оно угрожает им. Поэтому я и обратил внимание на эти опасности и, видя их, как мне казалось, ясно, я не был настолько малодушен, чтобы умолчать о них.

Надеюсь, что в этом втором сочинении окажется то же беспристрастие, которое замечалось в первом. Находясь среди разделяющих нас противоречивых мнений, я старался на время уничтожить в себе как сочувственные симпатии, так и неприязненные чувства, внушаемые мне каждым из них. Если те, кто будет читать мою книгу, найдут в ней хотя бы одну фразу, содержащую в себе лесть по отношению или к одной из больших партий, волновавших нашу страну, или к одной из мелких, тревожащих и обессиливающих ее теперь, то пусть эти читатели выскажут это и обвинят меня.

Предмет, за который я взялся, чрезвычайно обширен, поскольку он заключает в себе большую часть понятий и чувств, порождаемых строем Нового Света. Такой предмет, конечно, превосходит мои силы, и, изложив его, я не могу считать себя удовлетворенным.

Но если я и не достиг цели, к которой стремился, то по крайней мере читатели отдадут мне ту справедливость, что я задумал и выполнил свою задачу в том духе, какой давал мне право на успешное ее решение.