Я думаю, что во всем цивилизованном свете нет страны, где меньше бы занимались философией, чем в Соединенных Штатах.

Американцы не имеют собственной философской школы и мало заботятся о тех, которые спорят между собой в Европе, – они едва знают их названия.

Легко, однако, заметить, что почти все жители Соединенных Штатов имеют однообразное направление ума, подчиняющееся одним и тем же правилам, значит, они обладают известным, общим им всем, философским методом, хотя и не позаботились определить его правила.

Уклоняться от общих систем, от власти привычек, от семейных правил, от классовых мнений и даже от национальных предубеждений; пользоваться преданием лишь как средством для получения сведений, а фактами настоящего времени как предметом полезного исследования для того, чтобы сделать иначе и лучше; искать своим умом и только в самих себе причину всех вещей и стремиться к результату, не останавливаясь на средствах; сквозь форму видеть всегда сущность дела – таковы главные черты, характеризующие то, что я назову философским методом американцев.

Если я пойду дальше и между этими характерными чертами буду искать главную, которая бы заключала в себе почти все другие, то я обнаружу, что каждый американец в большей части случаев проявления своей умственной деятельности обращается исключительно к силе личного разума.

Америка такая страна, где меньше всего изучают и всего лучше исполняют учение Декарта. Этому не следует удивляться.

Американцы не читают сочинений Декарта, потому что их общественный строй отвращает их от спекулятивных занятий, и следуют его правилам потому, что тот же общественный строй располагает их ум к принятию этих правил.

Среди постоянного движения, господствующего в демократическом обществе, связи, соединяющие поколения, ослабевают и уничтожаются; каждый человек там легко теряет следы идей своих предков или вовсе о них не заботится.

Люди, живущие в подобном обществе, не могут также взять свои верования из мнений того класса, к какому они принадлежат, поскольку классы, можно сказать, уже не существуют, а которые еще остаются, составлены из таких изменчивых элементов, что совокупность их членов никогда не может иметь действительной власти над каждым из них.

Что касается влияния, которое ум одного человека может оказывать на ум другого, то оно весьма ограниченно в такой стране, где граждане, сделавшись почти одинаковыми, видят друг друга очень близко и, не замечая ни в ком из них несомненных признаков величия и превосходства, постоянно должны обращаться к собственному разуму как источнику самому очевидному и наиболее близкому к истине. При таких условиях уничтожается не только доверие к тому или другому человеку, но вообще склонность верить людям на слово.

Каждый заключается строго в самом себе и с этой точки зрения считает себя вправе судить обо всем на свете.

Обычай американцев – лишь из самих себя извлекать правила для собственных суждений – ведет их ум к приобретению и других привычек.

Видя, что они могут без посторонней помощи разрешать все мелкие затруднения, представляемые их практической жизнью, они легко выводят из этого, что все на свете объяснимо и ничто не превосходит пределов человеческого ума.

Таким образом, американцы легко отрицают то, чего не могут понять: от этого у них мало веры в необыкновенное и почти непреодолимое отвращение от сверхъестественного.

Поскольку они имеют обыкновение полагаться на собственное свидетельство, то любят видеть очень ясно занимающий их предмет; поэтому они освобождают его от всяких оболочек, устраняют все, отделяющее его от них, и снимают все, скрывающее его от глаз, чтобы видеть предмет вблизи и при полном свете. Такое состояние их ума вскоре приводит их к пренебрежению формами, которые они признают за бесполезные и неудобные преграды, заслоняющие от них истину.

Американцам, следовательно, не было необходимости искать их философский метод в книгах, они нашли его в самих себе. То же самое я могу сказать и о происходившем в Европе.

Данный метод установился и стал общеупотребительным в Европе лишь по мере того, как общественные положения в ней делались более равными, а люди более сходными.

Взглянем на последовательный ход событий.

В XI веке реформаторы предоставляют на усмотрение личного разума некоторые из догматов старой веры, но устраняют его от обсуждения всех других. В XVII – Бэкон в естественных науках и Декарт собственно в философии уничтожают принятые формулы, разрушают власть традиции и ниспровергают учительский авторитет.

Наконец философы XVIII века, обобщая тот же принцип, задаются целью подчинить личному исследованию каждого человека содержание всех верований.

Не ясно ли всякому, что Лютер, Декарт и Вольтер употребляли один и тот же метод и отличались друг от друга лишь во взгляде на то, в большей или меньшей степени он должен быть применяем?

Почему реформаторы так строго замкнулись в кругу религиозных идей? Отчего Декарт, желая пользоваться своим методом лишь в сфере известных вопросов, хотя он сделал его способным быть примененным ко всем, заявил, что собственным умом следует судить лишь о предметах философии, а не политики? Каким образом случилось, что в XVIII веке из этого метода вдруг вывели общие применения, которых не видели или не хотели открыть Декарт и его предшественники? Почему, наконец, в эту эпоху метод, о котором мы говорим, вышел из школ и проник в общество, сделавшись общим правилом умственной деятельности, и отчего, приобретя сначала популярность у французов, он или явно был принят, или втайне применялся всеми народами Европы?

Философский метод, о каком мы говорим, мог возникнуть в XVI веке, получит точное определение и общее значение в XVII веке, но ни в том ни в другом он не мог быть принят всеми, – этому препятствовали политические законы, общественное устройство и вытекающие из этих первоначальных причин умственные привычки.

Этот метод был открыт в такую эпоху, когда люди начинали делаться равными и сходными друг с другом. Он мог получить общее применение лишь в те века, когда общественные состояния стали почти равными, а люди почти одинаковыми.

Стало быть, метод XVIII века не только французский, а демократический, чем и объясняется, почему он был так легко принят во всей Европе, где сильно способствовал изменению ее внешнего вида. Не потому французы произвели перевороты в мире, что изменили свои старинные верования и обычаи, а из-за того, что они первые обобщили и уяснили философский метод, с помощью которого можно было легко нападать на все старое и открывать пути для нового.

Если теперь меня спросят, отчего в наше время этот метод строже выполняется и чаще применяется французами, чем американцами, между тем как равенство у последних столь же полно и установлено раньше, то я отвечу, что это зависит отчасти от двух обстоятельств, которые необходимо объяснить.

Американские общества своим происхождением обязаны религии; никогда не следует забывать, что поэтому в Соединенных Штатах она сливается со всеми национальными привычками и чувствами, порождаемыми отечеством, это дает ей особую силу.

К этой важной причине следует добавить другую: в Америке религия сама, так сказать, установила свои пределы; религиозное устройство осталось в ней отдельным от политического, так что легко было изменить старинные законы, не нарушая старых верований.

Христианство сохранило власть над умами американцев и – что я должен подчеркнуть, – оно господствует не только в качестве философии, принимаемой после исследования, но как религия, в которую веруют без обсуждения.

В Соединенных Штатах христианские секты разнообразны до бесконечности и постоянно видоизменяются, но само христианство представляет факт установленный и незыблемый, не подлежащий ни нападению, ни защите.

Признав без обсуждения главные догматы христианской религии, американцы вынуждены таким же образом принимать и множество вытекающих из нее и основанных на ней нравственных истин. Это обстоятельство выстраивает тесные границы для личного анализа и устраняет от его действия многие из важнейших человеческих убеждений.

Другое обстоятельство, о котором я говорил, следующее.

Американцы имеют демократический общественный строй и демократическую конституцию, но у них не было демократической революции. Они прибыли в занимаемую ими страну почти такими же, какими мы их видим. Это имеет большое значение.

Нет таких революций, которые не потрясали бы старинных верований, не ослабляли авторитета и не затемняли общепринятых понятий. Поэтому всякая революция имеет более или менее своим последствием то, что люди предоставляются самим себе и уму каждого из них открывается пустое и почти беспредельное пространство.

Когда общественные состояния уравниваются вследствие продолжительной борьбы между различными классами, из которых состояло старое общество, то зависть, ненависть и презрение к соседу и преувеличенное доверие к себе вторгаются, так сказать, в человеческое сердце и господствуют в нем. Это обстоятельство, независимо от равенства, активно способствует разделению людей и тому, что они перестают доверять друг другу и ищут истину только в самих себе.

Каждый тогда полагает, что для него достаточно собственных сил, и считает за честь иметь обо всем свои верования. Люди оказываются соединенными только интересами, а не мыслями, и, можно сказать, человеческие мнения образуют тогда лишь нечто вроде умственной пыли, движущейся во все стороны, не имея способности собраться и установиться.

Таким образом, обусловленная равенством независимость ума никогда не бывает так велика и не кажется столь чрезмерной, как в момент, когда равенство начинает устанавливаться, и в течение трудного времени его основания. Поэтому нужно различать тот вид умственной свободы, который может быть дан равенством, от анархии, производимой революцией. Эти два понятия надо рассматривать отдельно, чтобы не возбудить в себе преувеличенных надежд и опасений относительно будущего.

Я думаю, что люди, которые станут жить в новых обществах, нередко будут пользоваться своим личным разумом, но сомневаюсь, чтобы они им часто злоупотребляли.

Это зависит от причины, имеющей более общее применение ко всем демократическим странам, которая с течением времени должна ограничить в них определенными и иногда тесными пределами личную свободу мысли.

Я расскажу о ней в следующей главе.