Союзное устройство – только случайное явление. Республиканские учреждения имеют более прочную будущность. Республика в настоящее время есть естественное состояние англо-американцев. Почему? Чтобы ее уничтожить, пришлось бы изменить одновременно все законы и нравы. Трудность для американцев создать аристократию

Распад Союза, внеся в среду соединенных в настоящее время штатов войну, а вместе с ней постоянные армии, диктатуру и налоги, мог бы с течением времени поставить республиканские учреждения в опасное положение.

Не следует, однако, смешивать будущность республики с будущностью Союза.

Союз – случайное явление, которое будет существовать лишь до тех пор, пока обстоятельства ему благоприятствуют; но республика кажется мне естественным состоянием американцев: заменить ее монархией могло бы только постоянное действие противных ей причин, постоянно сохраняющих одно и то же направление.

Союз существует преимущественно в силу создавшего его закона. Одна революция, одна перемена в общественном мнении может разрушить его навсегда. Республика имеет более глубокие корни.

Под республикой в Соединенных Штатах подразумевают медленное и спокойное воздействие общества самого на себя. Это состояние порядка, основанное на сознательной воле народа. Это образ правления, имеющий примирительный характер, при котором решения долго обдумываются, обсуждаются и исполняются, когда они вполне созрели.

В Соединенных Штатах республиканцы сочувствуют нравственному порядку, уважают верования, признают права. Они исповедуют убеждения, что народ должен быть тем более нравственным, религиозным и умеренным, чем он свободнее. То, что называют в Соединенных Штатах республикой, есть спокойное господство большинства. После того как большинство имело время осознать себя и удостоверить свое существование, оно становится общим источником власти. Но и само оно не всемогуще. Выше его в нравственном мире существуют человеколюбие, справедливость и разум, в политическом мире приобретенные права. Большинство признает эти две границы, и если ему случается перейти через них, то потому, что оно, как и отдельный человек, имеет страсти и подобно ему может, различая добро, делать зло.

Но мы в Европе сделали странные открытия.

По мнению некоторых из нас, республика – не правление большинства, как думали до сих пор, это царство тех, кто берется отвечать за большинство. При такого рода образе правления управляет не народ, а те, кто знает, что лучше всего для народа: удачное различие, позволяющее действовать от имени народов, не спрашивая их, и требовать от них благодарности, попирая их ногами. Кроме того, республиканское правительство – единственное, за которым следует признавать право делать что угодно, и оно может презирать все, что до сих пор уважали люди, начиная с высших законов нравственности до самых обыкновенных правил здравого смысла.

Раньше считали, что деспотизм ненавистен, каковы бы ни были его формы. Но в наше время сделали открытие, что могут быть законные виды несправедливости, лишь бы они совершались от имени народа.

Понятие о республике, составленное американцами, чрезвычайно облегчает им пользование ею и обеспечивает ее прочность. Если практика республиканского правления бывает у них часто плохой, то по крайней мере хороша теория, а народ всегда заканчивает тем, что применяет к ней свои действия.

Вначале было невозможно, да и теперь еще было бы трудно устроить в Америке централизованную администрацию. Люди в ней слишком рассеяны в пространстве и разделены слишком многими естественными преградами для того, чтобы один человек мог взяться управлять их жизнью. Поэтому Америка по преимуществу страна провинциального и общинного управления.

К этой причине, действие которой отражалось одинаково на всех европейцах Нового Света, англо-американцы присоединили еще несколько других, исключительно им принадлежащих.

Когда были основаны североамериканские колонии, то муниципальная свобода уже проникла в английские законы и нравы, и английские эмигранты приняли ее не только потому, что она была необходима, но как благо, которому они знали цену.

Мы видели, каким образом были основаны колонии. Каждая провинция была заселена отдельно людьми, чуждыми друг другу или соединившимися с различными целями.

Следовательно, англичане Соединенных Штатов с самого начала оказались разделенными на множество отдельных мелких обществ, не связанных ни с каким общим центром, и каждому из этих маленьких обществ приходилось заниматься собственными делами, поскольку не было центральной власти, которая была бы обязана и могла бы заботиться о них.

Итак, природа страны и способ основания английских колоний, а также привычки первых эмигрантов, – все соединилось для того, чтобы общинная и провинциальная свобода достигла там высшей степени развития.

Поэтому в Соединенных Штатах совокупность учреждений страны имеет республиканский характер, чтобы уничтожить в них надолго законы, служащие основанием республики, пришлось бы, можно сказать, уничтожить сразу все законы.

Если бы в наше время какая-нибудь партия решила основать в Соединенных Штатах монархию, то она оказалась бы в положении еще более сложном, чем партия, которая хотела бы сейчас же провозгласить республику во Франции. Монархия не нашла бы законодательства заранее для нее приготовленного, и тогда мы увидели бы ее, окруженную республиканскими учреждениями.

Точно с таким же трудом монархический принцип проникал бы и в нравы американцев.

В Соединенных Штатах догмат верховной власти народа не отдельное учение, не связанное ни с привычками, ни с совокупностью господствующих понятий; напротив, на него можно смотреть как на последнее звено в цепи мнений, охватывающей весь англо-американский мир. Провидение дало каждому человеку, кем бы он ни был, долю разума для того, чтобы он сам мог распоряжаться всеми своими делами. Таково главное правило, на котором в Соединенных Штатах держится гражданское и политической общество; отец семейства применяет его к своим детям, господин – к слугам, община – к управляемым ею, провинция к общинам, штат к провинциям и Союз к штатам. Будучи распространено на всю нацию, это правило становится догматом верховенства народа.

Таким образом, в Соединенных Штатах принцип, на каком основана республика, тот же самый, который управляет большей частью человеческих поступков. Значит, одновременно с тем как республика устанавливается в законах, она проникает, если можно так выразиться, в понятия, во мнения и во все привычки американцев, и чтобы изменить свои законы, они должны бы были, так сказать, всецело измениться. В Соединенных Штатах даже религия у большинства республиканская, она подчиняет истины будущей жизни личному разуму, так же как политика предоставляет здравому смыслу все заботы об интересах здешней жизни; она соглашается на то, чтобы каждый человек свободно избирал путь, который должен вести его к небу, так же как закон признает за каждым гражданином право избирать свое правительство.

Очевидно, только длинный ряд фактов, имеющих одно и то же направление, может заместить эту совокупность законов, мнений и нравов другой совокупностью противоположных нравов, мнений и законов.

Если республиканские принципы должны погибнуть в Америке, то они падут не иначе как после долгого социального процесса, часто прерываемого и возобновляемого, и безвозвратно исчезнут только тогда, когда новый народ займет место того, который живет в наше время. Но ничто не заставляет предвидеть подобную революцию, никакой признак не указывает на нее.

Больше всего поражает приехавшего в Соединенные Штаты какое-то беспорядочно-шумное движение, в сфере которого находится политическое общество. Законы постоянно меняются, и кажется невозможным, чтобы народ, так мало уверенный в своих желаниях, не пришел вскоре к замене существующей у него формы правления совершенно иной формой. Опасения эти преждевременны. В деле политических учреждений есть два рода неустойчивости, их не следует смешивать; одна касается только второстепенных законов, она может существовать долго в прочно устроенном обществе. Другая постоянно колеблет основания государственного устройства и действует против принципов, из которых вытекают законы; это всегда приводит к беспорядкам и революциям. Народ, страдающий ею, находится в бурном и переходном состоянии. Опытом доказано, что эти два вида законодательной неустойчивости не имеют между собой необходимой связи, так как бывало, что они существовали вместе и врознь, в зависимости от места и времени. В Соединенных Штатах встречается первая, но не вторая. Американцы часто меняют законы, однако основания конституции сохраняются.

В настоящее время республиканский принцип так же господствует в Америке, как монархический во Франции при Людовике XIV. Французы того времени не только любили монархию, но и не могли вообразить, чтобы ее можно было чем-нибудь заменить; они признавали ее, как признается круговорот солнца и перемены времен года. Королевская власть у них имела так же мало защитников, как и противников.

Таким же образом в Америке существует республика, без борьбы, без оппозиции, без доказательств, в силу молчаливого согласия, вроде consensus universalis.

Однако я думаю, что, меняя так часто, как они это делают, свои административные приемы, жители Соединенных Штатов подвергают опасности будущность республиканского правления.

Когда люди бывают постоянно стеснены в своих предположениях изменчивостью законодательства, то можно опасаться, что они наконец станут смотреть на республику как на неудобный способ жить в обществе; в таком случае зло, происходящее от неустойчивости второстепенных законов, может заставить усомниться в существовании основных законов и косвенным образом привести к революции, но это время еще очень далеко от нас.

Что можно предвидеть теперь, это то, что, выйдя из республики, американцы скоро перешли бы к деспотизму, не останавливаясь очень долго на монархии. Монтескье говорит, что нет ничего неограниченнее власти государя, наследовавшего республике, потому что тогда неопределенные права, без опасения предоставлявшиеся выборному должностному лицу, оказываются переданными в руки наследственного властителя. Это верно вообще, но особенно применимо к демократической республике. В Соединенных Штатах должностные лица избираются не особым классом граждан, а большинством нации; они непосредственно представляют собой страсти толпы и зависят от ее воли, поэтому не возбуждают к себе ни ненависти, ни страха, и, как я уже заметил, очень мало заботы приложено было к тому, чтобы ограничить их власть, определив пределы ее действия, и очень большая доля ее была предоставлена на их произвол. Этот порядок вещей создал привычки, которые пережили бы его. Перестав быть ответственным, американский чиновник сохранил бы свою неопределенную власть, и тогда невозможно определить, на чем остановилась бы тирания.

Есть люди, которые ожидают, что в Америке возникнет аристократия, и они уже с точностью предвидят эпоху, когда она должна овладеть властью.

Я говорил и повторяю теперь, что настоящее направление американского общества идет к демократии.

Однако я не утверждаю, что американцы не могли когда-нибудь ограничить у себя сферу политических прав или, отняв их у народа, передать одному человеку, но я не могу поверить, что они когда-либо передали это право в исключительное пользование особого класса граждан, или, иными словами, чтобы они учредили аристократию.

Аристократическое сословие состоит из известного числа граждан, которые, не будучи очень удалены от толпы, постоянно возвышаются над ней, до них можно дотянуться, но им нельзя нанести удар; прочие ежедневно с ними смешиваются, но слиться с ними нельзя.

Сложно вообразить более противную природе и тайным инстинктам человеческого сердца такую зависимость: предоставленные самим себе, люди всегда предпочтут произвольную власть короля произвольному управлению высшего сословия.

Для того, чтобы быть прочной, аристократия должна сделать неравенство принципом, заранее узаконить его и ввести в семью одновременно с распространением его в обществе; все это так противно естественной справедливости, что получить на это согласие людей можно только посредством принуждения.

С тех пор как существуют человеческие общества, нельзя, я думаю, привести примера хотя бы одного народа, который, будучи предоставлен самому себе, собственными силами создал бы в своей среде аристократию; все средневековые аристократии произошли от завоевания. Победитель был благородный, побежденный был крепостной. Сила заставляла тогда признавать неравенство, которое, войдя в нравы, продолжало уже существовать само собой и естественно переходило в законы.

Существовали такие общества, которые вследствие событий, происходивших раньше их возникновения, родились уже, так сказать, аристократическими и потом с каждым веком все более подвигались к демократии. Такова была судьба римлян и тех варваров, которые поселились после них. Но было бы новостью в мировой истории, если бы какой-нибудь народ, исходя из состояния цивилизации и демократии, постепенно приближался к общественному неравенству и наконец установил бы в своей среде ненарушимые привилегии и исключительные категории.

Ничто не указывает на то, что Америке предназначено было первой дать подобное зрелище.