Почему преобладающая сила заключается скорее в отдельных штатах, чем в Союзе. Союз будет существовать лишь до тех пор, пока все составляющие его штаты захотят оставаться в нем. Причины, заставляющие их стремиться к сохранению единства. Соединение выгодно для защиты против иностранцев и для того чтобы их не было в Америке. Провидение не поставило естественных преград между различными штатами. Нет и материальных интересов, которые бы их разделяли. Интерес, который имеет север в благосостоянии и соединении юга и запада, юг относительно севера и запада, запад относительно двух других частей. Нематериальные интересы, соединяющие американцев. Однообразие мнений. Опасности Союза возникают из различия в характерах его людей и их страстей. Характер южан и северян. Быстрое возрастание Союза составляет одну из его главных опасностей. Движение населения к северо-западу. Тяготение силы в эту сторону. Страсти, порождаемые этими поворотами удачи. При существовании Союза правительство его становится ли сильнее или слабее? Разные признаки ослабления. Internal improvements. Пустые земли. Индейцы. Дело банка. Вопрос о тарифе. Генерал Джексон

От существования Союза зависит отчасти и поддержание того, что существует в каждом из штатов, входящих в его состав. Поэтому надо сначала исследовать, какова вероятная участь Союза. Но прежде всего нужно установить один пункт: если бы теперешняя конфедерация распалась, то, мне кажется, входящие в ее состав штаты не вернулись бы к их первоначальному состоянию. На месте одного Союза образовалось бы несколько. Я не предполагаю исследовать, на каких основаниях могли бы строиться эти новые союзы, я хочу только показать, какие причины могут повести к расчленению настоящей конфедерации.

Я должен буду снова вернуться на некоторые из тех путей, на какие мне уже приходилось вступать ранее. Я должен буду излагать многие предметы уже известные. Знаю, что, поступая таким образом, я подвергаюсь упрекам читателя. Но важность предмета, о котором мне надо будет сказать, служит для меня извинением. Я предпочитаю лучше иногда повторяться, чем остаться непонятым, и скорее желаю повредить автору, чем его предмету.

Законодатели, создавшие конституцию 1789 года, стремились к тому, чтобы дать союзной власти отдельное существование и преобладающую силу.

Однако они были ограничены условиями задачи, которую им предстояло разрешить. Им не было поручено установить правление у одного народа, но установить правила для ассоциации нескольких народов; и каковы бы ни были их желания, все же они должны были прийти к разделению права верховной власти.

Чтобы уяснить, в чем состояли последствия этого разделения, необходимо рассказать о различных действиях верховной власти.

Есть предметы национальные по своей природе, то есть такие, которые принадлежат не иначе как всей нации в ее целости и которые могут быть доверены только человеку или собранию, наиболее полно представляющему весь народ. К числу таких предметов я отношу войну и дипломатию.

Есть другие, по природе своей имеющие провинциальный характер, то есть которые важны лишь для известных местностей и не могут быть как следует обсуждаемы иначе как на месте. Такова, например, общинная смета.

Бывают такие предметы, которые имеют смешанный характер, они национальны в том смысле, что представляют интерес для всех отдельных лиц, составляющих нацию; они провинциальны, потому что нет необходимости всей нации заботиться о них. Это, например, права, определяющие гражданское и политическое положение граждан. Не существует общественного строя без гражданских и политических прав, поэтому права эти представляют равный интерес для всех граждан; но для существования и благосостояния нации не всегда нужно, чтобы эти права были единообразны, а следовательно, нет необходимости и в том, чтобы они установлялись центральной властью.

Итак, между предметами, которыми занимается верховная власть, существуют две необходимые категории: они встречаются во всех правильно устроенных обществах, каково бы ни было основание, на котором установлен был общественный договор.

Между этими двумя крайними пунктами находятся в виде неустановившейся массы предметы общего характера, но не национальные, которые я назвал смешанными. Поскольку они не есть исключительно национальные, ни вполне провинциальные, то заботы о них могут быть предоставлены или национальному, или провинциальному правительству в зависимости от соглашения вступающих в союз, причем в обоих случаях цель ассоциации все-таки достигается.

Чаще всего отдельные лица объединяются для сформирования верховной власти и их собрание составляет народ. В таком случае ниже данного ими себе общего правительства встречаются только индивидуальные силы или коллективные власти, каждая из которых представляет собой лишь самую незначительную часть верховной власти. Тогда наиболее естественным является возложить на общее правительство управление не только предметами по существу своему национальными, но и большей частью тех смешанных предметов, о которых я говорил выше. Местные власти ограничиваются той долей верховенства, какая необходима для их местности.

Порой в силу факта, существовавшего раньше ассоциации, верховная власть оказывается составленной из политических единиц, имеющих уже организацию; тогда бывает так, что провинциальное правительство берет на себя заботу не только о предметах по природе своей исключительно провинциальных, но также и обо всех или определенных смешанных предметах, о каких я говорил. Поскольку вступившие в союз нации, которые раньше своего соединения сами были единицами, имевшими верховную власть, и которые, хотя и соединились, но продолжают представлять значительную долю верховной власти, не имели в виду уступать общему правительству ничего, кроме пользования необходимыми для Союза правами.

Когда национальное правительство, независимо от прав присущих его природе, обладает правом распоряжения по смешанным предметам верховной власти, тогда оно получает преобладающую силу. Оно не только само имеет много прав, но все те права, которых оно не имеет, находятся от него в зависимости, и можно опасаться, чтобы оно не отняло у провинциальных правительств даже их естественных и необходимых привилегий.

Напротив, когда правом распоряжаться смешанными предметами наделено провинциальное правительство, то в обществе господствует противоположная тенденция. Преобладающая сила находится тогда не в нации, а в провинции; и можно бояться того, что у национального правительства будут наконец отняты привилегии, важные для его существования.

Следовательно, единичные народы склонны к централизации, а конфедерации – к распаду.

Остается только применить эти общие положения к Американскому Союзу.

Отдельным штатам принадлежало право распоряжаться чисто провинциальными вопросами.

Сверх того они же удержали за собой право определять гражданскую и политическую правоспособность граждан, установить правила для взаимных отношений отдельных лиц и отправлять правосудие, – права по природе своей имеющие общий характер, но не принадлежащие национальному правительству.

Мы видели, что союзному правительству была передана власть распоряжаться от имени всей нации в тех случаях, когда она должна была действовать как один человек. Оно представляло нацию перед иностранцами, направляло общие силы против неприятеля. То есть заведовало теми предметами, которые я назвал исключительно национальными.

При этом разделении верховных прав сначала кажется, будто часть, принадлежащая Союзу, больше той, которая принадлежит штатам, но более внимательное рассмотрение данной проблемы доказывает, что на деле она меньше.

Правительство Союза выполняет более обширные задачи, однако деятельность его редко бывает заметна. Провинциальное правительство решает не столь крупные вопросы, но работает постоянно и заявляет о своем существовании.

Правительство Союза охраняет общие интересы страны, но общенародные интересы имеют лишь сомнительное влияние на счастье отдельных лиц.

Напротив, дела, касающиеся провинции, явно влияют на благосостояние живущих в ней.

Союз охраняет независимость и величие нации, которые не касаются непосредственно частных лиц. Штат поддерживает свободу, определяет права, охраняет имущество, жизнь, всю будущность каждого гражданина.

Союзное правительство находится вдали от своих подданных, провинциальное правительство доступно всем. Стоит только возвысить голос, чтобы быть им услышанным. Центральное правительство отражает стремления нескольких людей высшего порядка, желающих управлять им; на стороне провинциального правительства находятся интересы второстепенных людей, рассчитывающих получить власть только в своем штате, и они-то, находясь ближе к народу, оказывают на него серьезное влияние.

Американцы могут гораздо больше ожидать и опасаться от штата, чем от Союза, а потому, следуя естественному движению человеческого сердца, должны иметь гораздо более живую привязанность к первому, чем к последнему.

В этом отношении привычки и чувства согласуются с интересами.

Когда нация, составляющая одно целое, раздробляет свою верховную власть и переходит в конфедерацию, то воспоминания, обычаи, привычки долго еще борются против законов и дают центральному правительству силу, в которой законы ему отказывают. Когда союзные народы соединяются под одной верховной властью, то те же причины действуют в обратном направлении. Я не сомневаюсь, что если бы Франция стала федеративной республикой вроде Соединенных Штатов, то правительство в ней проявляло бы вначале большую энергию, чем правительство Американского Союза; а если бы последний превратился в монархию, подобную Франции, то, думаю, американское правительство в течение определенного времени оставалось бы слабее нашего. В момент создания национальной жизни у англо-американцев провинциальная жизнь существовала уже давно и между общинами и отдельными жителями одного штата установились необходимые взаимоотношения. Они привыкли смотреть на известные вещи с общей точки зрения и работать исключительно над задачами, представляющими особый интерес.

Союз – огромное целое, слишком неясное, чтобы обнять его патриотическим чувством. Штат имеет определенные формы и ограниченные пределы, он представляет собой известное число предметов знакомых и дорогих тому, кто в нем живет. Он сливается с представлением о самой земле, отождествляется с собственностью, семьей, воспоминаниями прошлого, трудами настоящего, мечтами о будущем. Значит, патриотизм, который чаще всего есть лишь распространение личного эгоизма, остался в штате и, так сказать, не перешел в Союз.

Таким образом, интересы, привычки, чувства соединяются для того, чтобы сосредоточить реальную политическую жизнь в штате, а не в Союзе.

Легко можно судить о различии сил обоих правительств, видя, как каждое из них действует в сфере своей власти.

Всякий раз, как правительство штата обращается к человеку или к ассоциации нескольких людей, речь его ясна и повелительна; то же бывает, когда союзное правительство говорит с отдельными лицами, но как только оно имеет дело со штатом, так начинает переговоры: оно объясняет свои мотивы и оправдывает собственный образ действий, доказывает, советует, но никогда не приказывает. Если возникает сомнение относительно пределов конституционной власти каждого правительства, то провинциальное правительство смело предъявляет свои права и принимает быстрые и энергичные меры к их поддержанию. В это время союзное правительство рассуждает, обращается к здравому смыслу народа, к его интересам, его славе; оно медлит, ведет переговоры; только доведенное до последней крайности оно решается наконец действовать. Сначала можно подумать, что провинциальное правительство вооружено всеми средствами нации, а конгресс представляет собой штат.

Таким образом, союзное правительство, вопреки стараниям людей, его организовавших, представляет по своей природе, как я уже раньше говорил, правительство слабое, которое больше всякого другого нуждается для существования в свободном содействии управляемых.

Легко видеть, что задача его состоит в том, чтобы с удобством выполнять желание штатов оставаться соединенными. При сохранении этого первого условия оно будет мудро, сильно и ловко. Оно было организовано так, чтобы иметь дело лишь с отдельными лицами и легко побеждать всякое сопротивление против общей воли; но союзное правительство не было установлено в предвидении того, что штаты не захотят больше оставаться соединенными.

Если бы в настоящее время верховная власть Союза вступила в борьбу с верховной властью штатов, то легко можно предвидеть, что она была бы побеждена; я сомневаюсь, чтобы борьба могла когда-нибудь завязаться серьезным образом. Всякий раз как союзному правительству будет оказано упорное сопротивление, оно станет уступать. До сих пор опыт показывал, что когда какой-нибудь штат чего-нибудь настойчиво желал и решительно требовал, то всегда получал это, а когда он прямо отказывался действовать[260], то ему предоставляли свободу делать что хочет.

Если бы даже правительство Союза имело собственную силу, то материальное положение страны сделало бы употребление ее для него очень трудным[261].

Соединенные Штаты занимают огромное пространство, их разделяют большие расстояния, население в них разбросано среди местностей еще наполовину пустых. Если бы Союз вздумал оружием принудить своих членов к исполнению их долга, то его положение оказалось бы сходным с тем, какое занимало Англия во время Войны за независимость.

Кроме того, всякое правительство, если оно и сильно, не может легко уклониться от последствий принципа, раз оно само признало его основанием публичного права, дающего направление ему самому. Союз был образован свободной волей штатов; соединившись, последние не потеряли своей национальности и не слились в один народ. Если бы теперь один из этих самых штатов пожелал выйти из договора, то было бы довольно трудно доказать ему, что он не может этого сделать. Для борьбы с ним союзное правительство не могло бы несомненным образом опереться ни на силу, ни на право.

Чтобы союзное правительство восторжествовало над сопротивлением его подданных, нужно, чтобы частный интерес одного или многих из них был бы тесно связан с существованием Союза, как это часто бывало в истории конфедераций.

Предположим, что в числе штатов, соединенных союзной связью, есть несколько таких, которые одни пользуются главными выгодами Союза или благополучие которых всецело зависит от факта соединения; ясно, что центральная власть найдет у них помощь для того, чтобы держать в повиновении другие штаты. Но в таком случае она уже извлечет свою силу не из самой себя, а почерпнет ее из принципа противоположного ее природе. Народы для того лишь вступают в союзы, чтобы получать от соединения равные выгоды, а в данном случае союзное правительство является могущественным оттого, что между соединенными нациями господствует неравенство.

Предположим, что одно из союзных государств сумело захватить центральную власть исключительно в свои руки, оно будет смотреть на прочие государства как на собственных подданных и в мнимой верховной власти Союза заставит уважать свое господство. Тогда от имени союзного правительства могут быть совершены великие дела, но, собственно говоря, оно перестанет существовать[262].

В обоих случаях власть, действующая во имя Союза, становится тем сильнее, чем больше уклонение от естественного состояния и признанного принципа федеративных союзов.

В Америке Союз полезен всем штатам, однако он не необходим ни для одного из них. Многие штаты могли бы порвать связь с Союзом, и участь других от этого не подверглась бы опасности, хотя сумма их благополучия стала бы меньше. И поскольку нет ни одного штата, существование или благосостояние которого было бы вполне связано с теперешним Союзом, то нет и такого, какой готов был бы принести большие личные жертвы для его сохранения.

С другой стороны, нет и такого штата, который в настоящее время из честолюбия имел бы большой интерес в сохранении Союза таким, как мы его видим теперь. Конечно, не все штаты имеют одинаковое влияние в союзных советах, но нет ни одного, который имел бы основание считать себя господствующим и мог бы относиться к своим союзникам как к низшим или как к подданным.

Поэтому полагаю, если бы одна часть Союза захотела отделиться от другой, то не только ей нельзя было бы помешать, но этого даже и не пытались бы сделать. Таким образом, нынешний Союз будет существовать до тех пор, пока все входящие в его состав штаты сохранят желание оставаться в нем.

Когда мы установили этот пункт, нам будет легче: дело идет уже не о том, чтобы узнать, могут ли соединенные в настоящее время штаты разделиться, но о том, захотят ли они остаться соединенными.

В числе причин, делающих настоящее соединение полезным для американцев, существуют две главные, и их очевидность бросается в глаза всем.

Хотя американцы находятся, так сказать, в одиночестве на их материке, однако торговля делает их соседями все народы, с которыми они обмениваются товарами. Поэтому, несмотря на их видимое уединение, американцам нужно быть сильными, а сильными они могут быть, только оставаясь соединенными.

Разделившись, штаты не только уменьшили бы свою силу относительно иностранцев, но и создали бы иностранцев на собственной земле. Им тотчас пришлось бы установить систему внутренних таможен, разделить воображаемыми линиями долины, поставить преграды по течению рек и всеми способами затруднить разработку огромного материка, данного им Богом во владение.

Теперь им нечего бояться нашествия неприятеля, следовательно, не нужно ни содержать армий, ни собирать налогов. Если бы Союз распался, то немедленно во всем этом почувствовалась бы нужда.

Таким образом, американцы имеют значительную выгоду в том, чтобы оставаться соединенными.

С другой стороны, почти невозможно придумать, какого бы рода материальный интерес могла в настоящее время иметь одна часть Союза для того, чтобы отделиться от других.

Когда смотришь на карту Соединенных Штатов и видишь горный хребет Аллеганов, тянущийся от северо-востока к юго-западу и простирающийся через страну на пространстве 400 льё (около 1600 верст), то можно подумать, что Провидение хотело воздвигнуть между бассейном Миссисипи и берегами Атлантического океана одну из тех естественных преград, которые, противодействуя постоянным взаимным отношениям людей, образуют как бы необходимые границы между различными народами.

Но средняя высота Аллеганов не превосходит 800 метров[263]. Их округленные вершины и просторные долины, заключенные между ними, легкодоступны в тысяче местах. Более того, главнейшие реки, изливающие свои воды в Атлантический океан: Гудзон, Сескеганна, Потомак – имеют источники по ту сторону Аллеганов, на открытой плоской возвышенности, граничащей с бассейном Миссисипи. Начинаясь в этой местности[264], они пробиваются сквозь преграду, которая должна была бы отбросить их к западу, и проводят посреди гор естественные пути, всегда открытые для человека.

Значит, не существует никакой преграды между различными частями страны, занимаемой в наше время англо-американцами. Аллеганы не только не образуют границы между народами, но не разграничивают даже штатов. Нью-Йорк, Пенсильвания и Виргиния заключают их в своих пределах и простираются на столько же к западу, как и к востоку от этих гор[265].

Территория, занимаемая в наше время двадцатью четырьмя штатами Союза и тремя большими областями, не включенными еще в их число, хотя в них есть уже жители, занимает поверхность в 131144 кв. льё[266] (2284334 кв. версты), то есть представляет площадь почти в пять раз больше Франции. В этих пределах встречаются различные почвы и разные температуры.

Эта обширность территории, занимаемой англо-американскими республиками, вызвала сомнения относительно прочности их Союза. В этом случае надо делать различие: иногда в различных провинциях обширного государства возникают противоположные интересы, которые вступают между собой в борьбу: тогда бывает так, что именно величина государства больше всего вредит его прочности. Но если люди, населяющие эту обширную территорию, не имеют противоположных интересов, то ее обширность должна служить им на пользу, потому что единство управления чрезвычайно благоприятствует возможному обмену различных плодов почвы и, облегчая их сбыт, увеличивает ценность.

Конечно, я вижу в различных частях Союза разнообразные интересы, но не наблюдаю таких, какие были бы противоположны одни другим.

Южные штаты исключительно земледельческие; северные – преимущественно промышленные и торговые, западные – одновременно промышленные и земледельческие. На Юге выращивают табак, рис, хлопок и сахар, на Севере и Западе – маис и пшеницу; источники богатства различны, но чтобы черпать из этих источников, существует одно общее средство, одинаково благоприятствующее всем, – это соединение в Союз.

Север, который развозит богатства англо-американцев во все части света, а богатства всего света привозит в Союз, имеет очевидный интерес, чтобы федерация продолжала существовать в том же виде, в каком она находится теперь, для того, чтобы количество американских производителей и потребителей, пользующихся его услугами, оставалось как можно больше. Север – самый естественный посредник между Югом и Западом Союза с одной стороны, и остальным миром – с другой; поэтому он должен желать, чтобы Юг и Запад оставались соединенными и процветали, поскольку они будут давать его фабрикам сырые материалы и грузы для кораблей.

Юг и Запад имеют еще более прямой интерес в сохранении Союза и в процветании Севера. Продукты Юга вывозятся в основном за море. Поэтому Юг и Запад нуждаются в торговых средствах Севера. Они должны желать, чтобы Союз был очень могуществен на море, и оказывать им действенную защиту. Юг и Запад должны участвовать в расходах на флот, хотя у них и нет кораблей, ведь если бы европейские флоты блокировали южные порты и дельту Миссисипи, то что сделалось бы с каролинским рисом, виргинским табаком, сахаром и хлопком, производимыми в долинах Миссисипи? Таким образом, нет ни одной части союзного бюджета, которая бы не применялась к сохранению материальной выгоды, общей для всех членов Союза.

Независимо от этой торговой пользы, Юг и Запад имеют большую политическую выгоду, оставаясь соединенными между собой и с Севером.

Юг заключает в своей среде огромное невольничье население, составляющее угрозу в настоящем и еще опасность в будущем.

Западные штаты расположены в глубине одной долины. Все реки, орошающие их территорию, начинаясь со Скалистых гор, или с Аллеганов, смешивают свои воды с водами Миссисипи и вместе с ней несут их в Мексиканский залив. По своему положению западные штаты изолированы от европейских традиций и цивилизации Старого Света.

Таким образом, жители Юга должны желать сохранения Союза, чтобы не остаться одним против негров, а жители Запада – не быть запертыми в середине Америки, не имея свободного сообщения с остальным миром.

Север должен желать, чтобы Союз не разделялся, для того, чтобы оставаться как бы связующим звеном, соединяющим его с остальным миром.

Существует, следовательно, тесная связь между материальными интересами всех частей Союза.

То же самое я скажу и относительно мнений и чувств, которые можно бы назвать нематериальными интересами человека.

Жители Соединенных Штатов много говорят о своей любви к отечеству; признаюсь, я не доверяю этому рассудочному патриотизму, основанному на выгоде и который переменой предмета выгод может быть уничтожен.

Я также не придаю слишком большого значения речам американцев, когда они ежедневно заявляют решимость сохранить федеральную систему, установленную их предками.

Значительное число граждан остаются под общим правлением не столько в силу обдуманного решения быть соединенными, сколько из-за инстинктивного и как бы невольного соглашения, проистекающего от одинаковости чувств и сходства во мнениях.

Я никогда не соглашусь, что люди образуют общество, поскольку признают одного главу и повинуются одинаковым законам. Общество существует лишь тогда, когда люди смотрят на многие вещи с одной точки зрения, когда по многим предметам они имеют общие мнения, когда, наконец, одни и те же факты порождают в них одинаковые впечатления и мысли.

Тот, кто будет изучать то, что происходит в Соединенных Штатах, заметит, что их жители, хотя и разделенные на двадцать четыре отдельных, самостоятельных государства, составляют, однако, один народ. И может, он придет даже к мысли, что общество имеет более действенное существование в среде англо-американского Союза, чем в европейских нациях, у которых одно законодательство и подчинены они одному человеку.

Хотя англо-американцы принадлежат к нескольким религиозным направлениям, все они имеют единый взгляд на религию.

Они не всегда бывают согласны по поводу способов хорошего управления и форм, которые следует применять к нему, но они единодушны относительно общих начал, какие должны управлять человеческими обществами. От Мэна до Флориды и от Миссури до Атлантического океана признают, что источник всякой законной власти находится в народе. Всюду имеются одни и те же идеи о свободе и равенстве, высказываются те же мнения о печати, о праве ассоциации, о присяжных и ответственности агентов власти.

Если мы от политических и религиозных идей перейдем к философским и моральным убеждениям, управляющим обыденной жизнью и дающим направление всему поведению человека, то мы заметим то же согласие.

Англо-американцы[267] видят моральный авторитет в общечеловеческом разуме, так же как политическую власть во всей совокупности граждан и полагают, что для различения дозволенного и запрещенного, истинного и ложного, следует обращаться к общему мнению. Большая часть их думает, что правильное понимание человеком своей выгоды достаточно для направления его на путь честности и справедливости. Они признают, что каждый при рождении получает способность управлять самим собой и что никто не имеет права заставлять себе подобного быть счастливым. Все они имеют живую веру в человеческую способность к совершенствованию, все рассуждают, что распространение просвещения должно дать полезные результаты, а невежество должно вести к пагубным последствиям; все смотрят на общество как на прогрессирующий организм, а на человечество как на изменяющийся образ, в котором ничего не установлено и не должно быть установлено навсегда, и допускают, что то, что им сегодня кажется хорошим, завтра может быть заменено лучшим, в настоящее время еще скрытым.

Я не говорю, что все эти мнения справедливы, я подчеркиваю, что они принадлежат американцам.

Будучи таким образом соединены между собой общностью идей, англо-американцы отделены ото всех прочих народов одним чувством – гордостью.

Вот уже пятьдесят лет, как жителям Соединенных Штатов не перестают повторять, что они составляют единственный религиозный, просвещенный и свободный народ. Они видят, что у них демократические учреждения до сих пор процветают, тогда как они рушатся в остальном мире, поэтому американцы имеют чрезвычайно высокое мнение о себе и не далеки от мысли, что они образуют особую породу человечества.

Таким образом, опасности, угрожающие американскому Союзу, проистекают не из разных мнений, так же как и не из различия интересов. Источник их надо искать в разнообразии характеров и страстях американцев.

Почти все люди, населяющие огромную территорию Соединенных Штатов, имеют общее происхождение, но с течением времени климат и особенно невольничество внесли заметные различия между характером англичан, живущих на юге Соединенных Штатов, и характером англичан, живущих на севере.

У нас считают, что невольничество обусловливает присутствие в одной части Союза интересов противоположных интересам другой части. Я не заметил, чтобы это так было. Невольничество не создало на Юге интересов противоположных северным, но оно изменило характер жителей Юга и дало им другие привычки.

Я уже рассказывал, какое влияние оказало невольничество на торговые способности южных американцев, оно же распространяется и на их нравы.

Невольник – слуга, он не рассуждает и подчиняется всему безропотно. Порой он убивает своего господина, но никогда ему не противится. На Юге нет таких бедных семей, которые не имели бы невольников. Южный американец с самого рождения оказывается облеченным определенного рода домашней диктатурой; первые впечатления, получаемые им от жизни, учат его, что он родился для того, чтобы повелевать, и первая привычка, получаемая им, – это привычка к господству. Воспитание направлено к тому, чтобы сделать из южного американца человека гордого, вспыльчивого, раздражительного, склонного к насилию, пылкого в своих желаниях, нетерпеливого относительно препятствий, однако легко впадающего в уныние, если он не может сразу восторжествовать.

Северный американец не видит рабов около своей колыбели, не замечает возле себя и свободных слуг, так как по большей части ему самому приходится заботиться о собственных нуждах. Едва лишь он появился на свет, как идея необходимости со всех сторон представляется его уму. Поэтому он рано приучается сам точно определять естественные пределы того, что для него возможно; он не рассчитывает подчинить себе силой чужую волю, которая будет ему противиться, и знает, что для приобретения поддержки других людей нужно прежде всего заслужить их благосклонность. Он терпелив, рассудителен, снисходителен, медлен в действии и настойчив в своих намерениях.

В южных штатах самые насущные потребности человека всегда удовлетворены, таким образом южанин никогда не заботится о материальных жизненных нуждах, заботу эту за него принимает на себя другой человек. Будучи свободен с этой стороны, он направляет свое воображение на другие предметы – более значительные и менее точно определенные. Он любит величие, роскошь, славу, шум, удовольствия и особенно праздность; ничто не может заставить его приложить усилия к добыванию средств для жизни, поскольку у него нет необходимой работы, то он засыпает и не берется даже за полезную.

На Севере царствует равенство состояний и рабство не существует, поэтому человек там как бы поглощен теми самыми материальными заботами, которыми белые пренебрегают на Юге. С самого детства он занят борьбой с нищетой и привыкает ставить материальное довольство выше всех наслаждений ума и сердца. Его воображение, сосредоточенное на мелких частностях жизни, угасает, идеи не столь многочисленны и общи, но они становятся более практичными, ясными и определенными. Поскольку все усилия ума он обращает на одно изучение способов достичь благосостояния, то скоро доходит в нем до совершенства. Он удивительно умеет пользоваться природой и людьми для произведения богатства, превосходно понимает искусство заставить общество содействовать благосостоянию каждого из своих членов и умеет через посредство личного эгоизма добыть общее счастье.

Северянин обладает не только опытом, но и знанием, однако он не высоко ставит науку в смысле наслаждения ею, но ценит ее как средство и с жадностью схватывает лишь полезные ее применения.

Южный американец непосредствен, остроумен, откровенен, великодушен и отличается более духовными и блестящими качествами.

Северный американец деятельнее, рассудительнее, просвещеннее и искуснее.

Один имеет вкусы, предрассудки, слабости и величие всех аристократий.

У другого есть хорошие качества и недостатки, характеризующие средний класс.

Соедините двух людей в общество, дайте обоим одинаковые интересы и отчасти одинаковые мнения; если их характер, образование и цивилизация различны, то существует большая вероятность, что они окажутся не согласны. То же замечание применимо и к обществу, состоящему из наций.

Значит, невольничество наносит вред американскому Союзу не прямо, влияя на его интересы, но косвенно, влияя на нравы.

Штаты, присоединившиеся к союзному договору в 1790 году, были в числе тринадцати. Теперь их в Союзе насчитывается двадцать четыре. Население, доходившее в 1790 году почти до четырех миллионов, за сорок лет возросло вчетверо, в 1830 году оно равнялось почти тринадцати миллионам[268].

Подобные перемены не могут совершаться безопасно.

Для общества, состоящего из наций, как и для состоящего из отдельных лиц, существуют три главные вероятности продолжительного существования: благоразумие его членов, слабость каждого из них в отдельности и их небольшое число.

Американцы, удаляющиеся от берегов Атлантического океана и проникающие на запад,– искатели приключений, нетерпеливо выносящие всякого рода гнет, жадные к богатству, часто отвергнутые теми штатами, где они родились. Они являются в пустыню, не зная друг друга. Там они не встречают ничего, что могло бы их сдерживать, ни традиций, ни семейного духа, ни примеров. Значение закона в их среде слабо, а значение нравов еще слабее. Следовательно, люди, ежедневно прибывающие в долины Миссисипи, во всех отношениях ниже американцев, живущих в старинных пределах Союза. Однако они оказывают уже большое влияние на его направление и достигают заведывания общими делами раньше, чем научатся управлять самими собой[269].

Чем слабее каждый из членов общества в отдельности, тем вероятнее продолжительное существование общества, потому что в таком случае отдельные члены безопасны только тогда, когда остаются соединенными. В 1790 году самая населенная из американских республик не имела 500000 жителей[270]; поэтому каждая из них сознавала свою незначительность в качестве независимого народа и это делало для нее легче повиновение союзной власти. Но когда один из соединенных штатов, как штат Нью-Йорк, насчитывает у себя 2000000 жителей и занимает территорию, поверхность которой равняется четверти Франции[271], то он чувствует, что силен сам по себе, и если он все-таки находит пребывание в Союзе полезным для собственного благосостояния, то уже не смотрит на него как на необходимое условие своего существования. Он может обойтись и без Союза, а соглашаясь оставаться в нем, скоро начинает стремиться к преобладанию.

Уже одно увеличение числа членов Союза значительно усилило бы тенденцию к разрыву союзных связей. Не все люди, имеющие одну точку зрения, смотрят на одни и те же предметы одинаково. Тем более это бывает, когда точки зрения различны. Поэтому, когда число американских республик увеличивается, уменьшается вероятность получить ото всех их согласие на одни и те же законы.

В настоящее время интересы различных частей Союза не находятся в противоречии друг с другом, но кто сумеет предвидеть изменения, которые в ближайшем будущем могут возникнуть в стране, где каждый день создаются новые города и каждое пятилетие – новые нации?

С тех пор как основаны английские колонии, число жителей в них удваивается приблизительно каждые двадцать два года; я не вижу причин, которые бы в течение столетия от настоящего времени могли бы остановить это прогрессивное движение англо-американского населения. Я думаю, что не пройдет ста лет, как территория, занятая Соединенными Штатами или на которую они предъявляют права, будет иметь более ста миллионов жителей и станет разделена на сорок штатов[272].

Допускаю, что эти сто миллионов человек не имеют различных интересов, напротив, я признаю, что все они видят одинаковую выгоду в том, чтобы оставаться соединенными, и все же я полагаю, что именно потому, что их сто миллионов, составляющих сорок отдельных и неравносильных наций, сохранение союзной формы правления будет только счастливой случайностью.

Я ценю человеческую способность к совершенствованию, но пока люди не изменили своей природы и не преобразились, отказываюсь доверять прочности правительства, задача которого состоит в том, чтобы держать вместе сорок различных народов, расселенных на поверхности равной половине Европы[273], предупреждать их соперничество, самолюбие и борьбу и соединять независимые воли для осуществления одних и тех же намерений.

Но наибольшая опасность, какой подвергается Союз вследствие своего укрупнения, происходит от постоянного перемещения сил, совершающегося внутри его.

От берегов Верхнего озера до Мексиканского залива считается по прямому направлению около четырехсот французских льё (около 1600 верст). Вдоль этой огромной линии извивается граница Соединенных Штатов, иногда она входит внутрь этих пределов, но чаще всего проникает далеко за них в пустыню. Вычислено, что вдоль всего этого обширного фронта белые продвигаются ежегодно в среднем выводе на семь льё (28 верст)[274]. Порой встречается препятствие: бесплодный округ, озеро, индейское племя, неожиданно попадающееся на пути; колонна останавливается тогда, концы ее загибаются внутрь, а когда они сошлись, то движение вперед возобновляется. Есть нечто провиденциальное в этом постепенном и безостановочном движении европейской расы по направлению к Скалистым горам: это какой-то человеческий поток, постоянно возрастающий и ежедневно воздвигаемый рукой Бога.

Внутри этой первой линии завоевателей строятся города и основываются обширные государства. В 1790 году в долинах Миссисипи находилось лишь несколько тысяч пионеров; в настоящее время эти долины заключают в себе столько людей, сколько их было во всем Союзе в 1790 году. Население в них достигает приблизительно четырех миллионов жителей[275]. Город Вашингтон был основан в 1800 году в самом центре американского Союза, теперь он находится на одном из его концов[276]. Депутаты из последних западных штатов, желая занять свои места в конгрессе, вынуждены уже совершать такой же длинный путь, как путешественник, который бы ехал из Вены в Париж.

Все штаты Союза одновременно стремятся к обогащению, но не для всех возможно в равной мере возрастание и процветание.

На севере Союза ветви, отделяющиеся от горной цепи Аллеганов, доходя до Атлантического океана, образуют на его берегах обширные рейды и гавани, всегда доступные самым большим кораблям. Напротив, от устья Потомака и до впадения Миссисипи вдоль американского берега встречаются только плоские и песчаные места. В данной части Союза выходы почти всех рек засорены и изредка попадающиеся в этих лагунах гавани не имеют такой глубины для кораблей и представляют гораздо меньшие удобства для торговли, чем северные порты.

К этой первой невыгодности положения, зависящей от природы, присоединяется другая, происходящая от законов.

Мы видели, что рабство, уничтоженное на Севере, существует еще на Юге, и мной было описано то гибельное влияние, которое оно оказывает на благосостояние самого господина.

Север, поэтому, должен быть более коммерческим[277] и промышленным, чем Юг. Естественно, что население и богатство притекают к нему быстрее.

Штаты, находящиеся на берегу Атлантического океана, наполовину уже заселены. Большая часть земель в них имеет хозяев, поэтому они не могут принять такое же количество эмигрантов, как западные штаты, которые представляют еще обширное поле для разработки. Бассейн Миссисипи значительно плодороднее берегов Атлантического океана. Данная причина вместе с другими активно направляет европейцев на запад. Это строго доказывается цифрами.

Если сделать вычисление относительно всей совокупности Соединенных Штатов, то мы заметим, что в течение последних сорока лет число жителей приблизительно утроилось. Но если мы примем в расчет только бассейн Миссисипи, то окажется, что в течение того же времени население[278] в нем увеличилось в тридцать один раз[279].

Ежедневно центр силы Союза передвигается. Сорок лет назад большинство его граждан жило на берегах моря, возле того места, где теперь находится Вашингтон; теперь оно находится дальше внутрь материка и более к северу; несомненно, что не пройдет двадцати лет, как оно будет по ту сторону Аллеганов. Если Союз будет продолжать существовать, то бассейн Миссисипи по своему плодородию и обширности предназначен сделаться постоянным центром силы Союза. Через тридцать или сорок лет он займет свое естественное место. Легко вычислить, что тогда его население будет относиться к населению штатов, находящихся на берегу Атлантического океана, приблизительно как 40 к 11. Еще несколько лет, и управление Союзом ускользнет, значит, из рук тех, кто его основал, и население долины Миссисипи будет господствовать в союзных делах.

Это постоянное тяготение сил и влияния в Союзе к северо-западу проявляется через каждые десять лет, когда после производства общей переписи населения снова устанавливается число представителей, которых каждый штат должен посылать в конгресс[280].

В 1790 году Виргиния имела девятнадцать представителей в конгрессе. Это число возрастало до 1813 года, когда достигло цифры двадцати трех. С этого времени оно начало уменьшаться. В 1833 году оно уже равнялось лишь двадцати одному[281]. В течение этого же периода штат Нью-Йорк следовал противоположной тенденции: в 1790 году он имел в конгрессе десять представителей, в 1813 году – двадцать семь, в 1823-м – тридцать четыре, в 1833-м – сорок. Огайо имел в 1833 году только одного представителя; в 1833 году их было девятнадцать.

Трудно представить прочный союз между двумя народами, из которых один беден и слаб, другой богат и силен, даже и в том случае, если будет доказано, что сила и богатство одного не служат причиной слабости и бедности другого. Еще труднее поддержать их союз в то время, когда один теряет силы, а другой приобретает их.

Это быстрое и непропорциональное возрастание некоторых штатов угрожает независимости других. Если бы Нью-Йорк со своими двумя миллионами жителей и сорока представителями захотел предписывать законы конгрессу, то, может, ему это и удалось бы. Но если бы даже самые сильные штаты и не пытались притеснять меньшие, то опасность все же существовала бы, потому что она почти столько же состоит в возможности такого факта, как и в самом факте.

Слабые редко доверяют справедливости и рассудительности сильных. Поэтому штаты, растущие медленнее других, подозрительно и завистливо смотрят на те, кому фортуна благоприятствует. Из этого возникает недовольство и неопределенное беспокойство, которые замечаются в одной части Союза, представляя противоположность с благосостоянием и доверием, господствующими в другой. Я думаю, что враждебное положение, занятое Югом, не имеет других причин.

Из всех американцев южане должны бы больше всего держаться за Союз, потому что именно они потерпели бы всего больше, будучи предоставлены самим себе, однако только они одни и угрожают разорвать связи, соединяющие Союз. Отчего это происходит? На это легко ответить. Юг, давший Союзу четырех президентов[282], знает теперь, что союзная власть ускользает от него; он ежегодно видит, как число его представителей в конгрессе уменьшается, а число представителей Севера и Запада возрастает, и, будучи населен людьми горячими и раздражительными, сердится и беспокоится; с грустью он обращает взгляд на самого себя и, вспоминая о прошлом, постоянно спрашивает себя, не притесняют ли его. Как только он замечает, что какой-нибудь союзный закон не выгоден для него, так он кричит, что относительно его злоупотребляют силой; он требует, и если его не слушают, то приходит в негодование и грозит уйти из общества, в котором он исполняет только обязанности, не получая от него выгод.

«Тарифные законы,– говорили в 1832 году жители Каролины,– обогащают Север и разоряют Юг, потому что, не будь этого, можно ли было бы представить, что Север с его негостеприимным климатом и бесплодной почвой постоянно увеличивает свои богатства и силу, а Юг, составляющий как бы сад Америки, быстро приходит в упадок?»[283]

Если бы подобные перемены происходили постепенно, чтобы по крайней мере каждое поколение имело время замениться другим вместе с изменением того порядка вещей, которого оно было свидетелем, то опасность была бы меньше; но в движении вперед, совершаемом обществом в Америке, есть нечто столь торопливое, что его почти можно бы было назвать революционным. Один и тот же гражданин мог видеть, как его штат стоял во главе Союза, а потом перестал влиять на его решения. Есть такие из американских республик, которые росли так же скоро, как один человек, и которые родились, выросли и достигли зрелости в тридцать лет.

Не следует воображать, будто штаты, теряющие власть, пустеют и идут к упадку: развитие их благосостояния не останавливается, они возрастают даже скорее всякого европейского королевства[284]. Но им кажется, что они беднеют, потому что они богатеют не так быстро, как их соседи, и что они теряют силу, потому что вдруг приходят в соприкосновение с другой большей силой[285]. Таким образом, скорее бывают оскорблены их чувства, чем нарушены их интересы. Но не достаточно ли и этого для того, чтобы союз оказался в опасности? Если бы с начала мира народы и короли имели в виду только свою действительную пользу, то люди почти не знали бы, что такое война.

Величайшая опасность, грозящая Соединенным Штатам, проистекает из самого их благополучия: оно ведет некоторых членов Союза к опьянению, сопровождающему быстрое увеличение богатства, а у других рождает зависть, недоверие и разочарование, следующие обычно за его потерей.

Американцы радуются, глядя на это необыкновенное движение. Мне кажется, что они должны бы смотреть на него с сожалением и страхом. Что бы ни делали американцы Соединенных Штатов, они все же будут одним из величайших народов мира; потомки их займут почти всю Северную Америку; материк, на котором они живут, составляет их собственность и не может у них быть отнят. Кто же заставляет их спешить овладеть им теперь же? Богатство, могущество и слава непременно будут у них когда-нибудь, а они бросаются за этим великим счастьем, словно у них остается одна минута для того, чтобы его поймать.

Мне кажется, я доказал, что существование настоящего Союза зависит от согласия всех его членов оставаться соединенными, и исходя из этого положения, я исследовал, какие бы причины могли заставить различные штаты желать отделиться. Но для Союза есть два способа погибнуть: или один из союзных штатов может захотеть выйти из договора и таким образом насильственно порвать общую связь; к этому случаю и относится большая часть сделанных мной ранее замечаний; или союзное правительство может постепенно терять власть вследствие одновременно проявляемого всеми союзными республиками стремления вернуть себе независимость. Центральная власть, у которой были бы постепенно отняты все ее права и которая молчаливым соглашением была бы доведена до бессилия, не сумела бы выполнять свою задачу, и второй Союз погиб бы, подобно первому, от определенного рода старческого слабоумия.

Постепенное ослабление союзной связи, ведущее к уничтожению Союза, впрочем, само по себе отдельный факт, могущий привести ко многим другим менее крайним результатам ранее, чем он произведет падение Союза. Союз еще существует, а уже слабость его правительства может довести нацию до бессилия, спровоцировать внутреннюю анархию и замедлить развитие общего благосостояния страны.

Исследовав, что влечет англо-американцев к разъединению, нужно рассмотреть, при существовании Союза, увеличивает ли их правительство сферу своего действия или суживает ее, становится ли оно энергичнее или ослабевает.

Очевидно, что американцы весьма озабочены предполагаемой ими опасностью. Они замечают, что у большей части народов существует тенденция к переходу в немногие руки пользования правами верховной власти, и пугаются, воображая, будто и у них закончится тем же. Даже государственные люди испытывают эти страхи или делают вид, что испытывают, поскольку в Америке централизация не популярна и нельзя лучше угодить большинству, как восставая против воображаемых захватов центральной власти. Американцы не хотят видеть того, что в странах, где проявляется это пугающее их стремление к централизации, существует лишь один народ, тогда как Союз – федерация различных народов, а это такой факт, одного которого достаточно, чтобы нарушить все предвидения, основанные на аналогии.

Я считаю эти опасения значительного числа американцев совершенно мнимыми. Я не только не боюсь вместе с ними закрепления верховной власти в руках Союза, но думаю, что союзное правительство заметным образом ослабевает.

Для доказательства утверждаемого мной по этому поводу я не буду использовать старинные факты, но обращусь к тем, свидетелем которых мог быть я сам или которые фиксировались в наше время.

Если проанализировать то, что происходит в Соединенных Штатах, то легко заметить существование двух противоположных направлений: это как бы два течения, направленные по одному руслу в разные стороны.

В течение сорока пяти лет существования Союза время стерло множество провинциальных предубеждений, которые вначале вели с ним борьбу. Патриотическое чувство, привязывавшее каждого американца к своему штату, стало менее сильным. Узнав лучше друг друга, различные части Союза сблизились. Почта, эта великая связь умов, проникает теперь и в пустыни[286]. Все береговые пункты ежедневно сообщаются друг с другом посредством пароходов. Торговое движение вниз и вверх по внутренним рекам представляет беспримерную быстроту[287]. К этим удобствам, созданным природой и искусством, присоединяются непостоянство желаний, беспокойство ума, страсть к богатству, которые, постоянно толкая американца вон из дома, приводят его к общению со множеством сограждан. Он ездит по своей стране по всем направлениям, посещает живущее в ней население. Нет такой французской провинции, жители которой так хорошо знали бы друг друга, как 13000000 людей, населяющих Соединенные Штаты.

Перемешиваясь, американцы в то же время и сливаются друг с другом. Различия между ними, причиной которых были естественные условия, происхождение и учреждения, нивелируются. Все они приближаются к одному общему типу. Ежегодно тысячи людей отправляются с севера и распространяются по всем частям Союза. Они приносят с собой их верования, мнения и нравы, и поскольку по своей образованности они стоят выше тех людей, между которыми они поселяются, то скоро они захватывают в свои руки управление делами и производят в обществе изменения в собственную пользу. Это постоянное переселение с севера на юг чрезвычайно благоприятствует слиянию всех провинциальных характеров в один национальный характер. Поэтому северная цивилизация предназначена к тому, чтобы сделаться общей мерой, к какой со временем будет применяться все остальное.

По мере того как промышленность американцев совершенствуется, торговые связи, соединяющие союзные штаты, становятся теснее, и единение, бывшее раньше во мнениях, входит в привычки. Время в своем движении уничтожает множество фантастических страхов, тревоживших воображение людей 1789 года. Союзная власть не сделалась угнетающей, она не лишила независимости штатов и не привела членов Союза к монархии. В Союзе маленькие штаты не подпали под власть больших. И количество населения, богатство и сила Союза продолжали возрастать.

Поэтому я думаю, что в наше время американцам представляется меньше естественных затруднений для того, чтобы жить вместе, чем это было в 1789 году. Союз теперь имеет меньше врагов, чем прежде.

А между тем, если мы будем внимательно изучать историю Соединенных Штатов в течение сорока пяти лет, то легко убедимся в том, что значение союзной власти уменьшается.

Нетрудно указать причины данного явления.

В момент обнародования конституции 1789 года все погибало в анархии; заступивший место этого беспорядка Союз возбуждал много страха и ненависти, но у него были и сторонники, потому что он служил выражением важной потребности. Хотя союзная власть в то время подвергалась большим нападкам, чем теперь, однако она быстро достигла высшей степени своего могущества, как это обычно бывает с правительством, торжествующим после напряжения сил в борьбе. В это время понимание конституции скорее расширяло, чем суживало верховную власть Союза, который во многих отношениях представлял собой зрелище одного, нераздельного народа, управляемого во внутренних и внешних делах одним правительством.

Но, чтобы до этого дойти, народ, так сказать, превзошел самого себя.

Конституция не уничтожила индивидуальности штатов, а общественные группы, каковы бы они ни были, имеют тайный инстинкт, направляющий их к независимости. Этот инстинкт еще явственнее в такой стране, как Америка, где каждая деревня образует нечто вроде республики, привыкшей к самоуправлению.

Значит, со стороны штатов, подчинившихся преобладанию Союза, было сделано известное усилие. А всякое усилие, даже увенчавшееся успехом, не может не ослабеть, когда ослабевает произведшая его причина.

По мере того как союзное правительство упрочивало собственную власть, Америка снова занимала свое положение между нациями, мир восстанавливался на границах, общественный кредит снова повышался; на место запутанности становился определенный порядок, позволявший личной промышленной деятельности идти своим естественным путем и развиваться на свободе.

Но вследствие этого самого благополучия стали забывать о его причине; когда опасность миновала, американцы уже не находили в себе той энергии и любви к отечеству, которые помогли им ее предотвратить. Избавившись от беспокоившего их страха, они легко вошли в привычный ход жизни и беспрепятственно предались своим обычным склонностям. Как только сильное правительство перестало казаться необходимым, так снова стали находить его неудобным. Все шло хорошо при Союзе и потому от него не отделялись, но мечтали как можно меньше чувствовать воздействие представлявшей его власти. Вообще желали оставаться соединенными, а в каждом частном случае стремились быть снова независимыми. Ежедневно союзный принцип все легче признавался и все меньше применялся; таким образом, союзное правительство, создав порядок и мир, привело себя к упадку.

Как только это настроение умов стало выражаться внешним образом, так партийные деятели, живущие народными страстями, начали эксплуатировать его в свою пользу.

Союзное правительство очутилось тогда в критическом положении, враги его пользовались народной благосклонностью, и право управлять им получалось теми, кто давал обещание сделать его слабее.

С этого времени союзное правительство не переставало отступать почти всякий раз, как оно приходило в столкновение с правительствами штатов. Когда приходилось разъяснять смысл выражений союзной конституции, то чаще всего это делалось против Союза и в пользу штатов.

Конституция возлагала на союзное правительство обязанность заботиться о национальных интересах: предполагалось, что его дело вести самому или оказывать содействие крупным предприятиям внутри страны, способным по своему характеру увеличить благосостояние всего Союза (internal improvements), каковы, например, каналы.

Штаты испугались, что не их власть, а другая будет таким образом распоряжаться частью их территории. Они боялись, что центральное правительство, приобретя этим способом опасное право назначения на должности в их собственной среде, может проявить в ней влияние, которое они желали всецело сохранить только за своими агентами.

Поэтому демократическая партия, бывшая всегда противницей всякого развития союзной власти, возвысила свой голос: стали обвинять конгресс в присвоении себе не принадлежащих ему прав, а главу государства – в честолюбии. Испугавшись поднятого шума, центральное правительство само наконец признало свою ошибку и осталось в той сфере, которая ему была указана.

Конституция предоставляет союзу исключительное право заключать договоры с иностранцами. Союз вообще признавал за иностранцев индейцев, живущих на границах его территории. Пока эти дикари соглашались уходить от цивилизации, то право Союза не оспаривалось, но как только какое-нибудь индейское племя решало жить оседло в известной местности, так окружающие ее штаты предъявляли право собственности на эту землю и право верховной власти над людьми, принадлежащими к данному племени. Центральное правительство поспешило признать то и другое и после заключения договоров с индейцами как с независимыми народами предоставило их в качестве подданных законодательной тирании штатов[288].

В числе штатов, образовавшихся на берегах Атлантического океана, многие простирались к западу в безлюдные местности, куда еще не проникли европейцы. Те штаты, границы которых были уже установлены, с завистью смотрели на безграничную будущность, открытую для их соседей. Последние для примирения и облегчения осуществления Союза согласились установить для себя границы и предоставили Союзу всю территорию, какая могла оказаться за ними[289].

С этого времени союзное правительство сделалось собственником всех земель, находящихся вне тринадцати штатов, первоначально вступивших в Союз. На него возложена обязанность делить и продавать их, и получаемые от этой продажи деньги вносятся исключительно в союзную казну. На средства, даваемые этим доходом, союзное правительство покупает у индейцев их земли, проводит дороги в новых округах и помогает в них быстрому развитию общественности.

Но с течением времени в этих пустынных местностях, когда-то уступленных жителями берегов Атлантического океана, образовались новые штаты. Конгресс продолжал продавать в пользу всей нации необработанные земли, остававшиеся еще внутри этих штатов. Но в настоящее время последние утверждают, что раз они узаконены, то они и должны иметь исключительное право употреблять доход от этих продаж на их собственные нужды. Когда эти требования стали все более угрожающими, то конгресс счел нужным отнять у Союза часть привилегий, какими он пользовался до тех пор, и в конце 1832 года издал закон, которым, не уступая новым западным республикам права собственности на их невозделанные земли, представлял исключительно в их пользу большую часть получаемого от них дохода[290].

Достаточно проехать по Соединенным Штатам, чтобы оценить выгоды, получаемые страной от банка. Выгоды эти различного рода, но особенно одно удобство поражает иностранца: банковые билеты Соединенных Штатов принимаются на границе пустынь в той же цене, как и в Филадельфии, где находится центральное управление банка[291].

Однако банк Соединенных Штатов составляет предмет больших проявлений ненависти. Его директоры высказались против президента, и их обвиняют в том, что, злоупотребляя своим влиянием, они затрудняли его избрание. Поэтому президент нападает на представляемое ими учреждение со всей горячностью личной вражды, причем во мщении поощряло его то, что он чувствует за собой поддержку тайных инстинктов большинства.

Банк образует собой главную денежную связь Союза так же, как конгресс является главным представителем его законодательной связи, и те же страсти, которые стремятся к освобождению штатов от зависимости их от центральной власти, нацелены на уничтожение банка.

Банк Соединенных Штатов имеет всегда в своих руках значительное число билетов, выпущенных провинциальными банками, по ним он может каждый день требовать от последних уплаты звонкой монетой. Ему нечего бояться подобной опасности, поскольку размер средств, которыми он может располагать, позволяет ему быть готовым ко всяким требованиям. Ввиду такого положения, угрожающего их существованию, провинциальные банки вынуждены сдерживаться и выпускать в обращение лишь число билетов, соответствующее их капиталу. Провинциальные банки нетерпеливо выносят этот спасительный контроль. Поэтому состоящие у них на жалованье газеты и президент, интересы которого сделали его их органом, яростно нападают на банк. Они возбуждают против него местные страсти и слепой демократический инстинкт страны. По их словам, директоры банка образуют постоянную аристократическую группу, влияние которой не может не отражаться на правительстве и рано или поздно должно нарушить принципы равенства, служащие основанием для американского общества.

Борьба банка со своими врагами есть лишь один частный случай в борьбе, которую ведут в Америке провинции с центральной властью, дух независимости и демократии с духом иерархии и подчиненности. Я не утверждаю, что противники банка Соединенных Штатов именно те же самые лица, которые и в других пунктах нападают на союзное правительство, но я говорю, что нападки на этот банк вызваны теми же инстинктами, какие ведут борьбу и с союзным правительством, и что значительное число врагов первого есть дурной признак, указывающий на ослабление последнего.

Но никогда Союз не оказывался так слаб, как в знаменитом деле о тарифах[292].

Войны французской революции и 1812 года, препятствовавшие свободному сообщению Америки с Европой, создали фабричное производство на севере Союза. Когда после заключения мира для европейских продуктов снова открылся путь в Новый Свет, то американцы сочли нужным установить таможенную систему, которая могла бы и оказывать покровительство их начинающейся промышленности и доставлять средства для уплаты долга, сделанного по случаю войны.

Южные штаты, не имеющие фабрик, нуждающихся в покровительстве, и исключительно земледельческие, скоро стали жаловаться на эту меру.

Я не буду разбирать здесь, что могло быть истинного или мнимого в их жалобах, я только рассказываю факты.

Уже в 1820 году Южная Каролина в петиции, представленной в конгресс, заявила, что тарифный закон противен конституции, притеснителен и несправедлив. Затем Джорджия, Виргиния, Северная Каролина, штаты Алабама и Миссисипи сделали заявления в том же смысле.

Конгресс не только не обратил внимания на этот ропот, но в 1824 и 1828 годах еще повысил таможенные пошлины и снова утвердил тариф в принципе.

Тогда на юге появилось или, лучше сказать, было возобновлено знаменитое учение, которому дано название нуллификации.

Я говорил, что целью союзной конституции было не установление временного союза между самостоятельными государствами, а создание национального правления. Во всех случаях, предусмотренных конституцией, американцы Соединенных Штатов образуют один народ. По этим вопросам воля нации выражается у них, как и у всех конституционных народов, посредством большинства. Когда оно высказалось, то меньшинство обязано подчиниться.

Такова легальная доктрина, единственно согласная с текстом конституции и с известными намерениями тех людей, которые ее установили.

Напротив, южные нуллификаторы утверждают, что, соединяясь вместе, американцы не имели в виду слиться в один народ, а они желали только образовать лигу независимых народов. Из этого следует, что так как каждый штат сохранил если не в действии, то по крайней мере в принципе, свою полную верховную власть, то он имеет право толковать законы, издаваемые конгрессом, и приостанавливать у себя исполнение тех из них, которые будут им признаны противными или конституции, или справедливости.

Все учение нуллификации резюмировано в одной фразе, сказанной в 1833 году в сенате Соединенных Штатов г. Калгоном, признанным предводителем южных нуллификаторов:

«Конституция – это договор, в котором штаты участвовали в качестве государств, обладающих верховной властью. Но всякий раз, когда делается договор между сторонами, для которых не существует общего судьи, каждая из них сохраняет за собой право самой судить о размерах ее обязанностей».

Очевидно, что подобное учение уничтожает связь Союза и фактически приводит снова к анархии, от которой американцы были освобождены конституцией 1789 года.

Когда Южная Каролина увидала, что конгресс остается глух к ее жалобам, она стала угрожать применением к союзному тарифному закону учения нуллификаторов. Конгресс твердо продолжал держаться своей линии, и вскоре гроза разразилась.

В 1832 году народ Южной Каролины[293] избрал национальный конвент для обсуждения чрезвычайных мер, которые оставалось принять, и 24 ноября того же года конвент обнародовал под названием указа закон, который признавал недействительным союзный закон о тарифе, запрещал взимать указанные в нем пошлины и принимать жалобы, могущие быть по этому поводу поданными в союзные суды[294]. Этот указ должен был привестись в действие только в следующем феврале и было объяснено, что если конгресс раньше этого времени изменит тариф, то Южная Каролина может согласиться и оставить без последствий свои угрозы. Позже было выражено, впрочем, в неясной и неопределенной форме желание подвергнуть вопрос рассмотрению чрезвычайного собрания от всех союзных штатов.

Тем временем Южная Каролина вооружала свою милицию и готовилась к войне.

Что же сделал конгресс? Конгресс, не слушавший своих подданных, пока они с покорностью просили, тотчас обратил свой слух к их жалобам, увидев их с оружием в руках[295]. Он издал закон[296], на основании которого пошлины, указанные в тарифе, должны прогрессивно уменьшаться в течение десяти лет до тех пор, пока они не будут доведены до размера, не превышающего потребности правительства. Таким образом, конгресс отказался от оснований тарифа. Пошлину, покровительствующую промышленности, он заменил мерой чисто фискальной[297]. Желая скрыть свое поражение, правительство Союза обратилось к уловке, часто применяемой слабыми правительствами: уступая на деле, оно выказывало себя непреклонным относительно принципов. В то же время, как конгресс изменил тарифный закон, он провел другой закон, в силу которого президент был облечен чрезвычайной властью для подавления сопротивления, которого в это время уже нечего было опасаться.

Южная Каролина не согласилась уступить Союзу даже этого слабого вида победы; тот же национальный конвент, признавший недействительным тарифный закон, принял предложенные ему уступки, но в то же время объявил, что твердо держится доктрины нуллификаторов, и для доказательства этого признал недействительным закон, дающий президенту чрезвычайные полномочия, хотя было понятно, что он не будет применен.

Почти все дела, о которых я говорил, происходили во время президентства генерала Джексона. Нельзя отрицать, что в проблеме тарифа он с искусством и энергией поддерживал права Союза. Я думаю, однако, что в числе опасностей, каким в настоящее время подвергается власть Союза, следует также считать и образ действий его представителя.

О влиянии, которое может иметь генерал Джексон в своей стране, в Европе составили мнение, которое людям, знавшим ситуацию, кажется несообразным.

В Европе слышали, что генерал Джексон одерживал победы на войне, что это человек энергичный, склонный по характеру и по привычкам к действию силой, любящий властвовать и распоряжаться деспотически. Все это может быть верно, однако выводы, сделанные из этих положений, ошибочны.

Воображают, будто генерал Джексон хочет установить в Соединенных Штатах диктатуру, что он введет там господство военного направления и даст центральной власти распространение опасное для провинциальной свободы. Но в Америке времена для таких предприятий и для подобных людей еще не настали, и если бы генерал Джексон захотел властвовать такими методами, то он, конечно, потерял бы свое политическое положение и подверг опасности собственную жизнь. Поэтому он не так безрассуден, чтобы предпринять такую попытку.

Теперешний президент не только не хочет распространять власть Союза, но, напротив, служит представителем партии, желающей ограничить ее лишь самыми ясными и точными указаниями конституции и не признающей возможности, чтобы толкование могло быть когда-либо в пользу союзного правительства. Генерал Джексон не только не защитник централизации, но он является агентом ревнивых провинциальных чувств. Он достиг верховной власти благодаря децентрализующим (если можно так выразиться) страстям; и именно льстя этим страстям, благополучно сохраняет власть. Генерал Джексон – раб большинства, он следует за ним в его больших и малых желаниях, в инстинктах наполовину выраженных, или, лучше сказать, он предвидит эти желания и спешит стать впереди его.

В тех случаях, когда правительство штатов вступает в борьбу с правительством Союза, редко бывает, чтобы президент прежде всех не усомнился в праве последнего. Он почти всегда высказывается раньше законодательной власти; когда дело идет о разъяснении вопроса о размерах власти Союза, он как бы становится против самого себя, он уменьшается, скрывается, исчезает. Он делает это не потому, что по природе своей был слаб или враждебен Союзу; когда большинство высказалось против претензий южных нуллификаторов, то он стал во главе его, точно и энергично формулировал его доктрину и первый потребовал применения силы. Генерал Джексон, если употребить сравнение из словаря американских партий, федералист по склонностям и республиканец по расчету.

Склонившись таким образом перед большинством, чтобы приобрести его благосклонность, генерал Джексон снова поднимает голову. Он идет тогда, сокрушая перед собой все преграды, к тем целям, которые преследует само большинство или на которые оно не смотрит ревниво. Сознавая за собой силу поддержки, какой не имели его предшественники, он топчет ногами личных врагов всюду, где их находит, с такой легкостью, которой не пользовался никакой другой президент. Он принимает под своей ответственностью такие меры, на которые раньше его никто бы не решился; случается даже, что он относится к национальному представительству с почти оскорбительным пренебрежением. Он отказывает в утверждении законов, поставляемых конгрессом, а порой даже не отвечает этому высокому учреждению. Это фаворит, который иногда грубит своему господину. Таким образом, сила генерала Джексона постоянно возрастает, но власть президента умаляется. В его руках союзное правительство сильно; но оно перейдет бессильным к его преемнику.

Или я ошибаюсь, или союзное правительство Соединенных Штатов ежедневно становится слабее; оно последовательно отказывается от разных дел и все больше суживает круг своих действий. Будучи слабо по природе, оно отрекается даже от внешних признаков силы. С другой стороны, мне казалось, что в штатах чувство независимости становится сильнее и сочувствие к провинциальному правительству проявляется определеннее.

Хотят, чтобы был Союз, но призрачный, чтобы в некоторых случаях он был силен, а во всем остальном слаб. Желают, чтобы во время войны он мог соединить в своих руках все силы и средства нации, а во время мира не существовал бы, так сказать, вовсе, как будто эта переменная сила и слабость естественна.

Я не вижу ничего, что в настоящее время могло бы остановить это движение общего мнения. Его причины не перестают действовать в том же направлении. Поэтому оно будет продолжаться и можно предвидеть, что, если не возникнет какое-нибудь чрезвычайное обстоятельство, союзное правительство с каждым днем будет становиться слабее.

Я думаю, однако, что мы еще далеки от того времени, когда союзная власть, став неспособной охранять собственное существование и поддерживать мир в стране, угаснет, так сказать, сама собой. Союз имеет основание в нравах, его желают, результаты его ясны и положительное значение очевидно. Когда будет замечено, что слабость союзного правительства становится опасной для существования Союза, то я не сомневаюсь, что появится противоположное движение в пользу его усиления.

Изо всех бывших до настоящего времени федеративных правительств правительство Соединенных Штатов наиболее естественно предназначено к действию, и пока на него будут нападать лишь косвенным образом, посредством толкования его законов, и не произойдет глубоких изменений в его сущности, до тех пор перемена в общественном мнении, внутренний кризис или война могут вдруг вернуть ему необходимую для него силу.

Я хотел только установить следующее. У нас многие думают, будто в Соединенных Штатах существует общественное движение, способствующее сосредоточению власти в руках президента и конгресса. Я же утверждаю, что в них явно замечается противоположное движение. Союзное правительство, делаясь старше, не только не усиливается и не угрожает верховной власти штатов, но само постоянно слабеет, поскольку опасность существует лишь для верховной власти Союза. Вот что оказывается в настоящее время. Какой будет конечный результат этого направления, какие события замедлят или ускорят описанное мной движение? Будущее скрывает их, и я не претендую на возможность поднять его завесу.