Почему труднее уничтожить рабство и его следы у новых народов, чем у древних. В Соединенных Штатах предрассудок белых против черных становится как будто сильнее по мере уничтожения невольничества. Положение негров в северных и в южных штатах. Почему американцы уничтожают невольничество. Рабство низводит до животного невольника и делает беднее господина. Различия между правым и левым берегом Огайо. Почему это происходит. Черная раса отодвигается к югу вместе с невольничеством. Чем это объясняется. Трудность для южных штатов уничтожить невольничество. Будущие опасности. Общая озабоченность. Основание негритянской колонии в Африке. Почему южные американцы по мере того, как становятся недовольны рабством, ужесточают его

Индейцы умрут в том же одиночестве, как они жили, но судьба негров определенным образом переплетена с судьбой европейцев. Обе расы связаны, однако не сливаются одна с другой, им одинаково трудно и совсем разделиться, и соединиться.

Самое страшное из всех зол, грозящих будущности Соединенных Штатов, происходит от присутствия черной расы на их земле. Исследуя причины настоящих затруднений и будущих опасностей Союза, мы почти всегда дойдем до этого первичного факта.

Люди обычно должны прилагать большие и постоянные усилия для того, чтобы создать продолжительное зло, но есть зло, которое проникает в мир тайком. Сначала оно едва заметно среди злоупотреблений власти; оно начинается с личности, имя которой не сохраняется в истории; его оставляют где-нибудь на земле, как проклятое семя, потом оно питается само собой, распространяется без усилий и естественно растет вместе с получившим его обществом. Это зло – рабство.

Христианство уничтожило рабство, христиане XVI века восстановили его, однако они всегда признавали его лишь как исключение в своей социальной системе и приняли меры к тому, чтобы ограничить его одной из человеческих рас. Таким способом они нанесли человечеству рану не столь серьезную, но несравненно более трудную для излечения.

Необходимо различать два момента: рабство само по себе и его последствия.

Зло, непосредственно производимое рабством, было приблизительно такое же у древних, как и у новых народов, но последствия его были различны. У древних раб принадлежал к той же расе, как и его господин, и часто был выше его по воспитанию и знаниям[238]. Их разделяла только свобода, и раз свобода была дана, то они легко смешивались.

Древние имели, следовательно, простой способ избавиться от рабства и его последствий; он состоял в освобождении рабов, и как только они приняли его за правило, сразу достигли цели.

Это не значит, что в древности следы рабства не сохранялись еще некоторое время после того, как само оно было уничтожено.

Существует естественный предрассудок, заставляющий человека презирать низшего даже долго после того, как он стал ему равным; за действительным неравенством, производимым богатством или законом, всегда следует воображаемое неравенство, например в нравах. Но у древних это вторичное последствие рабства имело предел: отпущенник был настолько похож на людей свободного происхождения, что сложно было его отличить от других.

У древних труднее всего было изменить закон, у новейших народов – переменить нравы, так что для нас проблема начинается там, где для древних она заканчивалась.

Это происходит оттого, что у новейших народов нематериальный и преходящий факт рабства самым гибельным образом связан с материальным и неуничтожимым фактом различия расы. Воспоминание о рабстве унижает расу, а раса поддерживает воспоминание о рабстве.

Нет ни одного африканца, который бы свободно прибыл на берега Нового Света, из чего следует, что все те, кто в настоящее время там находится, рабы или вольноотпущенные. Таким образом, негр вместе с жизнью передает потомкам и внешний признак своего бесчестия. Закон может уничтожить рабство, но лишь Бог один может сделать, чтобы истребились и его следы.

Новейший раб отличается от господина не только отсутствием свободы, но и происхождением. Можно сделать негра свободным, однако нельзя сделать, чтобы он не был относительно европейца в положении чужестранца.

И это еще не все: у этого человека, родившегося в низости, у этого чужестранца, введенного к нам рабством, мы едва признаем общечеловеческие черты. Его лицо нам кажется безобразным, умственные способности ограниченными, его склонности низки; мы почти готовы считать его существом средним между человеком и животным[239].

Поэтому в новейшее время, отменив невольничество, нужно будет еще уничтожить три вида предубеждения: предубеждение господина, предубеждение человека другой расы и, наконец, предубеждение белого человека.

Нам, имевшим счастье родиться среди людей, которых природа сделала нам подобными, а закон нашими равными, трудно понять, какая пропасть отделяет американского негра от европейца. Но мы можем получить об этом хотя отдаленное представление, рассуждая по аналогии.

Когда-то у нас существовали неравенства, имевшие свое основание исключительно в законах. Что, кажется, может быть менее действительным, как чисто легальное низшее положение? Что более противно человеческим инстинктам, как постоянные различия, установленные между людьми очевидно подобными? Однако эти различия просуществовали целые века и в тысяче местах наблюдаются и теперь, повсюду они оставили следы, хотя воображаемые, но которые с трудом изглаживаются временем. Если неравенство, созданное только законом, так трудно уничтожить коренным образом, то как истребить то неравенство, которое имеет незыблемые основания в самой природе?

Что касается меня, то когда я вижу, с каким трудом аристократические общества, каковы бы они ни были по своей природе, сливаются с народной массой и какие чрезвычайные усилия употребляют для того, чтобы в течение веков сохранять разделяющие их идеальные преграды, то я не верю в возможность исчезновения аристократии, основанной на видимых и неуничтожимых признаках.

Поэтому мне кажется, что те, кто ожидает когда-нибудь слияния европейцев с неграми, напрасно льстят себя надеждой. Я не склонен этому верить по разуму и не вижу в фактах ничего, чем бы это доказывалось.

До сих пор повсюду, где белые были сильнейшими, они держали негров в унижении или в рабстве. Где негры были сильнее, там везде они уничтожали белых. Это были единственные формы отношений, когда-либо устанавливавшихся между этими двумя расами.

Глядя на теперешние Соединенные Штаты, я вижу, что в некоторых частях страны перегородка, разделяющая две расы, уменьшается, поскольку основание ее лежит в законах, а не в нравах; я замечаю, что рабство отступает, однако созданные им предрассудки остаются.

В той части Союза, где негры уже не рабы, приблизились ли они к белым? Всякий, кто жил в Соединенных Штатах, мог заметить, что произошло обратное явление.

Расовое предубеждение сильнее в тех штатах, которые отменили невольничество, чем в тех, где оно еще существует, и нигде оно не проявляется с такой нетерпимостью, как в штатах, где рабство всегда было неизвестно.

Правда, в северных частях Союза закон позволяет неграм и белым вступать в законный брак, но общественное мнение признает опозоренным белого, который женился бы на негритянке, и было бы трудно привести пример подобного факта.

Почти во всех штатах, в которых невольничество было отменено, неграм даны были избирательные права, но если бы негр явился для подачи голоса, то он рисковал бы жизнью. Если его притесняют, то он может жаловаться, но среди судей он видит только белых. Закон, однако, разрешает ему быть присяжным, но общественный предрассудок не позволяет этого. Сын его не допускается в школу, где учатся потомки европейцев. В театре он не мог бы ни за какие деньги купить себе право сидеть рядом с бывшим своим господином; в больнице он лечится отдельно. Негру позволяется молиться тому же Богу, как и белым, но не перед тем же алтарем. У него есть свои священники и храмы. Двери неба перед ним не закрываются, но неравенство прекращается только на самой границе того света. Когда негр умер, то кости его бросаются в сторону, так что различие положений проявляется даже в равенстве смерти.

Таким образом, негр свободен, но он не может разделять с тем, кому он объявлен равным, ни его прав, ни удовольствий, ни трудов, ни страданий, ни даже могилы. Он не может встретиться с ним нигде ни в жизни, ни в смерти.

На юге, где невольничество еще существует, негров не так старательно держат в стороне; они иногда разделяют с белыми их труды и удовольствия, с ними соглашаются до известной степени смешиваться, законы на их счет более жестки, но нравы более мягки и терпимы.

На юге господин не боится возвысить своего невольника до себя, потому что, как ему известно, он может, если захочет, всегда столкнуть его вниз. На севере белый уже не видит преграды, отделяющей его от униженной расы, и удаляется от негра, опасаясь когда-нибудь столкнуться с ним.

У южных американцев природа, входя иногда в свои права, восстанавливает на время равенство между белыми и неграми. На севере гордость заставляет умолкать даже самую требовательную из страстей человека. Северный американец наверное согласился бы сделать негритянку временной подругой его удовольствий, если бы законодатель объявил, что она не должна иметь претензий законно разделять его ложе; но поскольку она может сделаться его женой, то он удаляется от нее.

Таким образом, в Соединенных Штатах предубеждение, отталкивающее негров, возрастает по мере того, как они перестают быть рабами, и неравенство сильнее запечатлевается в нравах, по мере того как оно сглаживается в законах.

Но если относительное положение двух рас, живущих в Соединенных Штатах, таково, как я его сейчас описал, то почему американцы уничтожили невольничество на севере, почему они сохраняют его на юге и отчего происходит, что там они ужесточают его?

На это легко ответить: невольничество уничтожается в Соединенных Штатах в интересах не негров, а белых.

Первые негры были привезены в Виргинию около 1621 года[240]. В Америке, как и на всей остальной земле, рабство, следовательно, возникло на юге. Оттуда оно распространилось, переходя из одной местности в другую, соседнюю, но по мере приближения невольничества к северу число невольников все уменьшалось[241]. В Новой Англии всегда было мало негров.

Колонии были основаны; миновало уже столетие, когда необыкновенный факт начал обращать на себя внимание. В тех провинциях, которые, можно сказать, не имели невольников, население, богатство и благосостояние увеличивались быстрее, чем в тех, где они были.

Между тем житель их должен был сам обрабатывать землю или нанимать для этого другого; он имел к своим услугам работников, труд которых не оплачивал. На одной стороне был, значит, труд и расход, а на другой – свободное время и экономия; однако преимущество оставалось за первыми.

Такой результат тем труднее было объяснить, что эмигранты, принадлежавшие к одной европейской расе, имели одинаковые привычки, одну и ту же цивилизацию и законы и отличались друг от друга лишь ненамного.

Время шло; покидая берега Атлантического океана, англо-американцы постоянно углублялись все дальше в безлюдные местности запада, там они находили новую почву и климат, там нужно было им победить разного рода препятствия. Расы их смешивались, люди с юга переходили на север, а северяне на юг. При всех этих обстоятельствах тот же факт повторялся на каждом шагу; вообще колония, в которой не было невольников, становилась и населеннее, и успешнее, чем та, где существовало невольничество.

С течением времени стали понимать, что рабство, столь жестокое по отношению к невольнику, было гибельно и для господина.

Но эта истина получила последнее подтверждение, когда достигли берегов Огайо.

Река, которую индейцы назвали Огайо, то есть красивая река, орошает своими водами одну из самых великолепных долин, где когда-либо селился человек. На обоих берегах Огайо простираются волнообразные местности, их почва постоянно дает земледельцу неисчерпаемые богатства, воздух одинаково здоров, а климат умерен. Каждый берег составляет границу обширного штата; тот из них, который окаймлен бесчисленными излучинами левого берега течения Огайо, называется Кентукки; другой получил свое название по имени самой реки. Оба штата отличаются друг от друга только в одном отношении: штат Кентукки допустил у себя невольников, а штат Огайо удалил их всех из своей среды[242].

Таким образом, путешественник, плывущий вниз по течению Огайо до впадения этой реки в Миссисипи, будет двигаться, так сказать, между свободой и рабством; и ему стоит только взглянуть вокруг себя, чтобы понять, что из них благоприятнее для человечества.

На левом берегу реки население редко и разбросанно; время от времени появляется партия невольников, с беззаботным видом двигающаяся по полям наполовину пустым; постоянно возникает снова первобытный лес; кажется, будто общество там спит, человек живет праздно и лишь одна природа представляет картину деятельности и жизни.

С правого берега доносится постоянный гул, свидетельствующий о присутствии промышленной деятельности; поля покрыты богатой жатвой, изящные жилища указывают на вкус и заботливость земледельца, со всех сторон проявляется зажиточность; человек кажется богатым и довольным, и он работает[243].

Штат Кентукки был основан в 1775 году, штат Огайо – двенадцатью годами позже. Двенадцать лет в Америке это все равно что больше полстолетия в Европе. В настоящее время население Огайо уже на 250000 жителей превосходит население Кентукки[244].

Эти различные результаты рабства и свободы легко понятны, ими объясняются многие различия, существующие между античной цивилизацией и цивилизацией нашего времени.

На левом берегу Огайо понятие труда сливается с идеей рабства, на правом берегу – с идеей благосостояния и прогресса; там труд находится в унижении, здесь – в почете. На левом берегу реки нельзя найти работников, принадлежащих к белой расе: белые люди боятся быть похожими на невольников, приходится полагаться на старательность негров. На правом берегу было бы напрасно искать праздного человека, белый человек распространяет на всякий труд свою деятельность и собственные способности.

Таким образом, в Кентукки люди, на которых возложена разработка естественных богатств почвы, не имеют ни знания, ни усердия, между тем люди, которые могли бы иметь то и другое, или ничего не делают, или уходят в Огайо, чтобы утилизировать там свои промышленные способности и, не стыдясь, применять их.

В Кентукки господа заставляют работать своих невольников, не будучи обязаны им платить, но они получают мало выгоды от их труда, тогда как деньги, которые они заплатили бы вольным работникам, вернулись бы к ним с прибылью.

Вольный работник получает плату, но он делает все быстрее, чем невольник, а скорость исполнения является важным элементом экономии. Белый человек продает свое содействие, но его покупают только тогда, когда оно полезно; негр не может ничего требовать в уплату за собственные услуги; однако его приходится кормить, содержать в старости, как и в зрелом возрасте, во время его бесполезного детства, так же как и в полезные годы его молодости, в болезни, как и в здоровом состоянии. Значит, труд обоих этих людей можно получать только за плату: свободный работник получает свой заработок, невольник получает воспитание, пищу, одежду, заботу о нем; деньги, расходуемые господином на содержание невольника, уходят постепенно и по мелочам; расход этот едва заметен. Заработная плата наемному работнику выдается сразу и обогащает только того, кто ее получает, но в действительности оказывается, что невольник стоил дороже свободного человека, а труд его был менее производителен[245].

Влияние рабства простирается еще дальше. Оно проникает в душу самого господина и влияет на его идеи и склонности.

На обоих берегах Огайо природа дала человеку характер предприимчивый и энергичный, но на каждом берегу он применяет эти качества по-разному.

Белый человек правого берега, вынужденный жить собственным трудом, сделал из материального благосостояния главную задачу своей жизни; и так как страна, в которой он живет, представляет неистощимые средства для его промышленных способностей и постоянно возобновляющуюся приманку для его деятельности, то его страсть к приобретению превзошла обычные пределы человеческой алчности. Терзаясь желанием богатства, он отважно вступает на всякий путь, открываемый ему судьбой: он безразлично делается моряком, пионером, фабрикантом, земледельцем и с одинаковым постоянством переносит труды или опасности, соединенные с этими различными профессиями; есть нечто чудесное в разнообразии его способностей и какое-то геройство в его жадности к наживе.

Левобережный американец презирает не только труд, но и все предприятия, для успеха которых он нужен; живя в праздном довольстве, он имеет и вкусы праздных людей; деньги потеряли в его глазах часть своего значения, он гонится не столько за богатством, сколько за волнениями и удовольствиями, и в эту сторону направляет энергию, которую сосед его выказывает в других делах; он страстно любит охоту и войну, ему нравятся тяжелые телесные упражнения, ему хорошо знакомо употребление оружия и с детства он привык рисковать жизнью в поединках. Таким образом, рабство не только мешает белым разбогатеть, но отклоняет их даже от этого желания.

Одни и те же причины, действующие в английских колониях Северной Америки в течение двух веков в противоположном направлении, произвели наконец чрезвычайную разницу в коммерческих способностях южанина и северянина. В настоящее время лишь север имеет корабли, фабрики, железные дороги и каналы.

Это различие замечается не только при сравнении севера с югом, но и при сравнении между собой жителей юга. Почти все люди, занимающиеся в самых южных штатах Союза коммерческими предприятиями и старающиеся утилизировать рабство, пришли с севера. Ежедневно северяне распространяются в этой части американской территории, где конкуренция для них менее опасна, они находят там средства, которых не видали природные жители, и, применяясь к системе, какую сами не одобряют, достигают получения от нее большей выгоды, чем те люди, кто ее основал и потом поддерживал.

Если бы я желал продолжать это сопоставление, то легко мог бы доказать, что почти все различия, замечаемые в характере северных и южных американцев, возникли из рабства, но это значило бы уклониться от моей темы: в настоящее время я исследую не то, в чем состоят все последствия рабства, а какое влияние оно оказывает на материальное благосостояние тех, кем оно было допущено.

Это влияние рабства на производство богатства могло быть мало известно в древности. Рабство тогда существовало во всем цивилизованном мире, народы, не знавшие его, были варварами.

Поэтому христианство уничтожало рабство лишь посредством признания права раба, в наше время против него можно бороться во имя интересов господина. В этом вопросе выгода и нравственность согласны между собой.

По мере того как эти истины обнаруживались в Соединенных Штатах, рабство постепенно все отступало перед светом опыта.

Рабство возникло на юге и затем распространилось на север, теперь оно отодвигается назад. Свобода, идущая с севера, движется к югу. Из больших штатов Пенсильвания образует теперь крайнюю границу рабства на север, но уже и в ее пределах оно поколеблено; Мэриленд, следующий непосредственно за Пенсильванией, готовится к тому, чтобы обходиться без него, и даже Виргиния, следующая за Мэрилендом, обсуждает его пользу и его опасности[246].

Никакое большое изменение в человеческих учреждениях не происходит без того, чтобы в числе его причин не находился закон о наследовании.

Когда на юге господствовало неравенство в разделе, то каждая семья была представлена богатым человеком, не имевшим ни нужды, ни желания трудиться; вокруг него таким же образом жили, как паразитные растения, те члены семейства, которых закон устранял от общего наследства. Во всех семьях на юге происходило в то время то же, что и теперь делается в дворянских семьях европейских стран, где младшие братья, не будучи столь же богаты как старший, остаются столь же праздными. Этот сходный результат произведен был в Америке и в Европе аналогичными причинами. На юге Соединенных Штатов белая раса образовала аристократическое сословие, во главе его находилось известное число привилегированных лиц, богатство которых было неизменно, а досуги наследственны. Эти лидеры американского дворянства укрепляли в сословии, представителями которого они были, традиционные предрассудки белой расы и поддерживали почетное положение праздности. В среде этой аристократии можно было встретить бедных людей, но не работников; нищета казалась им лучше промышленной деятельности, поэтому работники негры и невольники не встречали себе конкурентов, и какое бы кто мнение ни имел о полезности их труда, приходилось пользоваться ими, потому что только они одни и были.

Со времени уничтожения закона о наследствах все состояния начали одновременно уменьшаться и семейства, идя в одном направлении, стали приближаться к тому положению, при котором труд делается необходим для существования; многие из них совсем исчезли, и все начали предусматривать тот момент, когда каждый должен будет заботиться об удовлетворении собственных нужд. И теперь еще есть богатые, но они уже не образуют замкнутого и наследственного сословия, они не могли принять один образ мыслей, закрепить его и заставить проникнуть во все слои общества. Поэтому, с общего согласия, начали отказываться от предрассудка, признававшего труд позорным; бедных стало больше и бедные не краснея могли заниматься добыванием средств для жизни. Таким образом, одним из ближайших последствий равных разделов было создание класса свободных работников. С того времени, как он вступил в конкуренцию с рабом, низшее достоинство последнего сделалось заметным и рабство стало оспариваться в самом принципе, который заключается в выгоде господина.

По мере того как рабство отступает, черная раса следует за ним в его понятном движении и вместе с ним возвращается к тропикам, откуда она пришла.

Сначала это кажется странным, но скоро станет понятным.

Уничтожая принцип рабства, американцы не отпускают рабов на свободу.

Может, последующее было бы трудно понять, если бы я не привел примера, я выберу для него штат Нью-Йорк. В 1778 году штат Нью-Йорк запрещает в своих пределах продажу невольников, это значило косвенным образом запретить и ввоз их. С этого времени число негров в нем увеличивается только в силу естественного возрастания черного населения. Через восемь лет принимается мера более решительная и объявляется, что с 4 июля 1799 года все дети, которые родятся от родителей-рабов, будут свободными. Всякий путь к возрастанию числа невольников с этого периода оказывается закрыт: остаются еще рабы, но можно сказать, что рабства уже не существует.

С того времени, как один из северных штатов запрещает таким образом ввоз невольников, негров уже не берут с юга, чтобы перевозить их в пределы этого штата.

С того момента, как северный штат запрещает продажу негров, невольник, не могущий быть отчужденным из рук того, кто им владеет, становится собственностью неудобной, и оказывается более выгодным перевезти его на юг.

Как только северный штат объявляет, что сын невольника родится свободным, так невольник теряет значительную часть своей продажной цены, потому что потомство его уже не может входить в оценку, и опять возникает расчет отправить его на юг.

Таким образом, один и тот же закон препятствует тому, чтобы южные невольники переходили на север, и содействует переходу северных на юг.

Но есть еще другая причина, более серьезная, чем те, о которых я говорил.

По мере того как число невольников в штате уменьшается, в нем начинает ощущаться потребность в свободных рабочих. Чем активнее последние захватывают в свои руки промышленность, тем скорее невольник, труд которого менее производителен, становится собственностью малоценной или бесполезной, и опять есть большая выгода перевезти его на юг, где нечего бояться конкуренции.

Значит, отмена невольничества не приводит невольника к свободе, она лишь заставляет его поменять хозяина: с северной стороны он переходит на юг.

Что касается освобожденных негров и тех, кто родится после отмены невольничества, то они не покидают севера, чтобы перейти на юг, но оказываются в отношении европейцев в положении сходном с положением туземцев; они остаются полуцивилизованными и лишенными прав посреди населения, которое гораздо выше их по богатству и образованности; они подвергаются тирании законов[247] и нетерпимости нравов. В определенном отношении они несчастнее индейцев, потому что имеют воспоминания о рабстве и не могут предъявить права на владение никаким участком земли; многие погибают от нищеты[248], другие сосредотачиваются в городах, где нанимаются на самые тяжелые работы, и ведут жизнь бедственную и подверженную случайностям.

Впрочем, если бы число негров продолжало возрастать таким же образом, как и в то время, когда они еще не пользовались свободой, то, имея в виду, что число белых увеличивается вдвое после отмены невольничества, черные скоро оказались бы как бы поглощенными в волнах чуждого населения.

Страна, обрабатываемая рабами, бывает вообще менее населена, чем обрабатываемая свободными людьми; кроме того, Америка страна новая, поэтому в момент отмены невольничества каким-нибудь штатом последний лишь наполовину населен. Как только рабство в нем уничтожено и потребность в свободных рабочих начинает ощущаться, так в его пределы спешат из всех частей страны множество смелых авантюристов. Они являются, чтобы воспользоваться новыми средствами, открывающимися для промышленности. Земля делится между ними, на каждом участке поселяется захватившая его семья белых. В свободные же штаты направляется и европейская эмиграция. Что стал бы делать европейский бедняк, ищущий удачи и счастья в Новом Свете, если бы он отправился жить в страну, где труд считается позорным?

Таким образом, белое население увеличивается в силу естественного роста и в то же время вследствие огромной эмиграции, тогда как черное население не получает новых эмигрантов и ослабевает. Вскоре отношение, бывшее между двумя расами, становится обратным. Негры представляют собой только несчастные остатки, маленькое, бедное и кочующее племя, затерянное посреди народа, владеющего землей, и присутствие их замечается только по тем несправедливостям и тому суровому отношению, предметом которых они являются.

Во многих западных штатах негритянская раса никогда не появлялась, во всех северных штатах она исчезает. Вопрос будущего ограничивается, следовательно, тесным кругом, он становится менее серьезным, но не менее трудным для разрешения.

По мере приближения к югу становится сложнее с пользой отменить невольничество. Это происходит из-за многих материальных причин, которые нужно изложить подробнее.

Первая причина – климат. Несомненно, с приближением европейцев к тропикам труд для них становится тяжелее; многие американцы утверждают даже, что под известной широтой он делается для них смертельным, тогда как негр легче его переносит[249]. Однако я не думаю, что эта идея, столь убедительная для лени южанина, основана была на опыте. На юге Союза не жарче, чем на юге Испании или Италии[250]. Почему европеец не мог бы выполнять там тех же работ? И если владельцы не погибли от того, что рабство было уничтожено в Италии и Испании, то почему не могло бы случиться того же и в Американском Союзе? Вряд ли природа запретила под страхом смерти европейцам Джорджии или Флориды добывать самим пропитание из земли. Но, конечно, этот труд был бы для них более тяжел и менее производителен[251], чем для жителей Новой Англии. Поскольку свободный работник теряет на юге часть своего превосходства над невольником, то отмена невольничества там менее полезна.

Все европейские растения растут на севере Союза, юг имеет свою особую флору.

Замечено, что рабство – это убыточный способ обработки зерновых хлебов. Тот, кто производит пшеницу в стране, где рабство неизвестно, держит у себя обычно лишь небольшое число рабочих; правда, в период жатвы и во время посева он добавляет еще много других, но последние живут у него лишь временно.

Чтобы убрать хлеб в житницы или засеять свои поля, сельский хозяин, живущий в невольничьем государстве, должен содержать в течение целого года очень много людей, которые необходимы ему только на нескольких дней, так как невольники отличаются от свободных рабочих тем, что они не могут, работая на себя, дожидаться того момента, когда придут нанимать их на работу. Чтобы ими пользоваться, их надо купить.

Стало быть, независимо от своих общих неудобств, рабство менее применимо к странам, где возделываются хлебные злаки, чем к тем, где получаются другие продукты.

Напротив, культура табака, хлопчатника и особенно сахарного тростника требует постоянных забот. Для нее можно пользоваться трудом женщин и детей, который не может быть утилизирован при возделывании пшеницы. Таким образом, невольничество более применимо к странам, где производятся названные мной продукты.

Табак, хлопчатник и тростник растут только на юге, там они составляют главные источники богатства страны. Уничтожив рабство, южанам пришлось бы выбрать одно из двух: или они должны были бы изменить свою систему хозяйства и тогда вошли бы в конкуренцию с жителями севера, более деятельными и опытными; или производили бы те же продукты без невольников и тогда им пришлось бы переносить конкуренцию других южных штатов, которые сохранили бы их у себя.

Таким образом, юг имеет свои особые основания для сохранения рабства, каких нет у севера.

Но есть другой мотив, более сильный, чем все другие. Строго говоря, юг мог бы отменить рабство; но как бы он избавился от негров? На севере изгоняют одновременно рабство и рабов. На юге нельзя надеяться в одно и то же время достичь этого двойного результата.

Доказав, что рабство было более естественно и выгодно для юга, чем для севера, я считаю, что число невольников на юге должно быть значительно больше. Первые африканцы были привезены на юг, и после они всегда прибывали туда в большем количестве. По мере приближения к югу предрассудок, держащий в почете праздность, приобретает силу. В штатах, наиболее близких к тропикам, нет ни одного белого, который бы работал. Поэтому негры многочисленнее на юге, чем на севере, и их становится все больше, ведь по мере уничтожения рабства на одном конце Союза они сосредотачиваются на другом. Таким образом, число негров на юге увеличивается не только вследствие естественного движения населения, но и из-за насильственной эмиграции негров с севера. Для своего возрастания в этой части Союза африканская раса имеет причины, сходные с теми, какие производят столь быстрое увеличение европейской расы на севере.

В штате Мэн считается один негр на триста жителей, в Массачусетсе один на сто; в штате Нью-Йорк два на сто, в Пенсильвании три, в Мэриленде тридцать четыре, в Виргинии сорок два, в Южной Каролине пятьдесят пять на сто[252]. Таково было отношение числа негров к числу белых в 1780 году. Но оно постоянно изменяется, ежедневно оно становится меньше на севере и больше на юге.

Очевидно, что в самых южных штатах Союза нельзя уничтожить невольничество так, как это было сделано в северных штатах, не подвергаясь опасностям, которых последние не имели причины бояться.

Мы видели, как осторожно северные штаты совершали переход от рабства к свободе. Они оставляют настоящее поколение в цепях и освобождают будущие; таким способом негры лишь постепенно вводятся в общество и в то время, как человек, плохо распоряжающийся своей независимостью, удерживается в рабстве, освобождают того, кто прежде чем распоряжаться самим собой, может еще научиться умению быть свободным.

Этот метод трудно применить к югу. Когда объявляется, что начиная с известного времени сын негра будет свободным, то принцип и идея свободы вводятся в самое сердце рабства. Негры, которых законодатель оставляет в невольничестве и которые видят, что их дети выходят из него, удивляются такой неравной участи, устанавливаемой между ними судьбой; они приходят в беспокойство и раздражение. С этого времени рабство теряет в их глазах ту моральную силу, какую давали ему время и обычай, оно становится не чем иным, как явным злоупотреблением силой. Северу нечего было бояться этого сопоставления, потому что там негры были в небольшом количестве, а белые весьма многочисленны. Но если бы эта первая заря свободы осветила сразу два миллиона человек, то притеснителям пришлось бы опасаться за свою участь.

Освободив детей своих невольников, южане-европейцы скоро вынуждены были бы распространить это благодеяние на всю черную расу.

На севере, как я уже говорил, с периода отмены невольничества и даже с того момента, когда становится вероятным, что время его уничтожения приближается, начинается двойное движение: невольники оставляют страну, желая переселиться на юг, белые из северных штатов и европейские эмигранты прибывают на их место.

Эти два обстоятельства не могут действовать таким же образом в последних южных штатах. С одной стороны, масса невольников там слишком велика, чтобы можно было рассчитывать на удаление их из страны; с другой – европейцы и северные англо-американцы боятся поселиться в стране, где еще не восстановлено уважение к труду. Сверх того, они справедливо полагают, что тем штатам, в которых число негров превосходит или равняется числу белых, грозят большие несчастия, а потому и удерживаются от перенесения своей деятельности туда.

Таким образом, уничтожая невольничество, южане не могли бы подобно своим северным братьям постепенно переводить негров на свободу, они не уменьшили бы значительно их числа и должны были бы одни сдерживать их. В течение немногих лет оказалось бы, следовательно, что большой народ, состоящий из свободных негров, находится посреди почти равной ему по числу белой нации.

Тогда те же злоупотребления, которые в настоящее время поддерживают рабство, сделались бы источником больших проблем для белых. Теперь одни только потомки европейцев владеют землей, они одни являются полными хозяевами в промышленности, они же одни богаты, образованны, вооружены. Негр не обладает ни одним из этих преимуществ, но он может обходиться без них, потому что он раб. Став свободным и взяв на себя заботу о своей участи, может ли он быть лишен всего этого и не умереть? Значит, то, что составляло силу белого при существовании рабства, подвергает его тысяче опасностей после того, как оно будет уничтожено.

Оставляя негра в рабстве, можно его держать на положении близком к животному. Когда он будет свободен, то нельзя помешать ему оценить размеры своих бедствий и изыскивать средства против них. Существует, кроме того, странный принцип относительной справедливости, глубоко укоренившийся в человеческом сердце. Люди гораздо больше поражаются неравенством, существующим в пределах одного класса, чем неравенствами, замечаемыми между разными классами. Можно понять рабство, но как представить существование многих миллионов граждан, вечно находящихся под гнетом позора и предоставленных наследственным бедствиям? На севере население вольноотпущенных негров испытывает эти бедствия и чувствует несправедливость, но оно слабо и незначительно; на юге оно было бы многочисленно и сильно.

С того времени, как признается, что белые и освобожденные негры находятся на одной земле в таких отношениях, как чуждые друг другу народы, становится понятно, что в будущем возможны только два варианта: или нужно, чтобы негры и белые соединились окончательно, или чтобы они разошлись.

Я уже говорил выше, каково мое мнение насчет первого способа[253]. Вряд ли белая и черная расы стали где-нибудь жить на равных.

Но я думаю, что затруднение в Соединенных Штатах будет еще гораздо серьезнее, чем где-либо в другом месте. Бывает, что один человек становится вне предрассудков религиозных, национальных и расовых, и если этот человек король, то он может произвести удивительные перевороты в обществе; целый народ не может стать таким образом как бы выше самого себя.

Если бы какой-нибудь деспот соединил американцев и их прежних рабов под одним игом, то, может, ему и удалось бы слить их вместе, но пока во главе общественной деятельности останется американская демократия, никто не осмелится предпринять подобного опыта, и можно предвидеть, что чем свободнее будут белые жители Соединенных Штатов, тем сильнее они будут стараться сохранить свою изолированность[254].

Я говорил, что реальным связующим звеном между европейцем и индейцем является метис, точно так же настоящий переход между белым и негром образует мулат: всюду, где находится очень большое количество мулатов, слияние двух рас не представляется невозможным.

Есть части Америки, где европеец и негр подверглись такому скрещиванию, что трудно встретить человека, который был бы совершенно белым или вполне черным. Когда расы доходят до этого, то можно сказать, что они слились, или, вернее, на месте двух рас образовалась третья, которая похожа на каждую из двух, но не тождественна ни с той ни с другой.

Изо всех европейцев англичане всего меньше вступали в кровный союз с неграми. На юге мулатов больше, чем на севере, но значительно меньше, чем в какой-нибудь другой европейской колонии; мулаты весьма немногочисленны в Соединенных Штатах; сами по себе они не имеет никакой силы, а в расовых конфликтах становятся обычно на сторону белых. Таким же образом в Европе мы часто видим, что лакеи важных господ в отношениях с народом изображают благородных.

Эта гордость, основанная на происхождении, присущая англичанам, еще усилилась у американца личной гордостью, возникшей на почве демократической свободы. Белый человек Соединенных Штатов гордится своей расой и самим собой.

Но если белые и негры не смешиваются на севере Союза, то как бы они могли смешаться на юге? Можно ли хотя бы на минуту предположить, что южный американец, находясь, как он и всегда будет, между белым человеком, со всем его физическим и моральным превосходством, и негром, подумает когда-нибудь о том, чтобы слиться с последним? Южный американец имеет две страсти, в силу которых он всегда будет изолированным: он будет бояться походить на негра, своего прежнего раба, и сделаться ниже своего соседа, белого.

Если бы непременно нужно было предвидеть будущее, то я бы сказал, что, судя по обычному ходу вещей, уничтожение невольничества на юге приведет к усилению отвращения, испытываемого там белым населением относительно черного. Я основываю это мнение на том, что заметил на севере. Я говорил, что белые люди на севере тем больше стараются удалиться от негров, чем менее ясно обозначено в законодательстве легальное различие, которое должно существовать между ними: отчего то же самое не произошло бы и на юге? На севере, когда белые опасаются дойти до смешения с неграми, они боятся воображаемой опасности. На юге опасность была бы реальной, и я не думаю, чтобы страх был меньше.

Если, с одной стороны, признается (а факт этот вне сомнения), что на южном конце Союза негры постоянно накапливаются и увеличиваются в количестве быстрее белых, если, с другой стороны, соглашаются с тем, что невозможно предвидеть время, когда черные и белые сольются вместе и когда те и другие будут получать из существующего общественного положения одинаковые выгоды, то не следует ли из этого заключить, что черные и белые в южных Штатах рано или поздно закончат тем, что вступят в борьбу друг с другом?

Какой будет окончательный результат этой борьбы?

Легко понять, что на сей счет приходится ограничиться неопределенными предположениями. Человеческий ум с трудом может начертить вокруг будущего нечто вроде обширного круга, но внутри него находится случай, ускользающий от всяких усилий. В картине будущего случайность всегда составляет как бы темное пятно, куда глаз разума не в состоянии проникнуть. Можно сказать только следующее: на Антильских островах, вероятно, предназначена к падению белая раса, а на материке – черная.

На Антильских островах белые изолированы посреди огромного черного населения, на материке черные помещены между морем и бесчисленным народом, который уже распространяется над ними в виде сплошной массы, ото льдов Канады до границ Виргинии, от берегов Миссури до Атлантического океана. Если белые в Северной Америке останутся соединенными, то трудно предположить, чтобы негры могли избежать грозящего им истребления; они будут уничтожены оружием или нищетой. Но черное население вдоль Мексиканского залива имеет шанс спастись, если борьба между двумя расами возникнет тогда, когда американский Союз будет расторгнут. Раз только союзная связь была бы разорвана, то южане напрасно рассчитывали бы на помощь своих северных братьев. Последние знают, что опасность не может никогда достигнуть их. Если обязанность не заставит их идти на помощь югу, то можно предвидеть, что расовые симпатии останутся бессильны.

Когда бы, впрочем, ни наступило время борьбы, белые жители юга, даже будучи предоставлены самим себе, появятся на арене, имея превосходство образования и средств, но на стороне черных будет количество и энергия отчаяния. Это большие средства, когда имеешь оружие в руках. Может, с белой расой юга произойдет тогда то же, что случилось с испанскими маврами. После пребывания в стране в течение веков она постепенно вернется туда, откуда пришли когда-то ее предки, предоставив неграм владение страной, которая предназначена для них Провидением, поскольку они без проблем живут там и труд для них легче, чем для белых.

Более или менее отдаленная, но неизбежная опасность борьбы между белыми и черными людьми, населяющими юг Союза, представляется как тяжелый сон воображению американцев. Жители севера ежедневно разговаривают об этих опасностях, хотя непосредственно им нечего бояться. Они напрасно стараются найти средство, чтобы предупредить предвидимые ими несчастья.

В южных штатах молчат, не обсуждают будущее с иностранцами и избегают объяснений о нем с друзьями; каждый скрывает его от самого себя. Молчание юга имеет в себе нечто еще более странное, чем шумные опасения севера.

Эта общая забота всех умов послужила основанием для предприятия почти неизвестного, которое может изменить судьбу части человеческого рода.

Страшась описанных мной сейчас опасностей, несколько американских граждан соединились в общество с целью перевезти за свой счет на гвинейский берег свободных негров, пожелавших избавиться от тяготеющей над ними тирании[255].

В 1820 году обществу, о каком я говорю, удалось основать в Африке под 7° северной широты поселение, которому оно дало название Либерия. Последние известия сообщали, что уже две тысячи пятьсот негров были собраны в этом пункте. Перевезенные в свое старинное отечество, негры создали в нем американские учреждения. Либерия имеет представительное правление, негров-присяжных, негров-судей, негров-священников; в ней есть церкви, газета и, по странной превратности судьбы, белым запрещено селиться в ее пределах[256].

Вот поистине удивительная игра судьбы! Два века миновали с того времени, как жители Европы стали похищать негров из их семьи и страны, чтобы перевозить их на берега Северной Америки. Теперь мы видим, что европеец занимается тем, что снова перевозит за Атлантический океан потомков этих самых негров, чтобы доставить их на ту землю, откуда он когда-то забрал их отцов. Варвары отправлялись в среду рабства, чтобы почерпнуть там свет цивилизации и в невольничестве научиться умению быть свободными.

До сего времени Африка была закрыта для науки и искусства белых людей. Может, европейское просвещение проникнет в нее, когда оно будет внесено африканцами. В основании Либерии заключается, следовательно, прекрасная и великая идея, но идея эта, которая может сделаться столь плодотворной для Старого Света, бесплодна для Нового.

За двенадцать лет общество колонизации негров перевезло в Африку две тысячи пятьсот негров. В течение этого времени их родилось около семисот тысяч в Соединенных Штатах.

Если бы либерийская колония была в состоянии принимать ежегодно тысячи новых поселенцев и последние могли быть переселяемы туда с пользой, если бы даже Союз стал на место общества колонизации и ежегодно употреблял свои деньги[257] и корабли на вывоз негров в Африку, то и он не мог бы уравновесить даже одного естественного приращения черного населения, а не удаляя ежегодно столько же людей, сколько их родится, он не достиг бы даже приостановки в развитии зла ежедневно возрастающего внутри его[258].

Негритянская раса не покинет более берегов американского материка, на котором она была высажена вследствие страстей и пороков европейцев; она исчезнет из Нового Света, только прекратив свое существование. Жители Соединенных Штатов могут отдалить несчастья, которых они опасаются, но не в состоянии в настоящее время уничтожить их причину.

Я должен сознаться, что не считаю отмену невольничества средством, способным ослабить в южных штатах борьбу двух рас.

Негры могут долго оставаться в рабстве, но если они войдут в число свободных людей, то скоро будут возмущены лишением их почти всех прав гражданина; и не имея возможности сделаться равными белым, они не замедлят выказать себя их врагами.

На севере было выгодно освободить невольников, таким образом освобождались от невольничества, не имея оснований чего-либо опасаться от свободных негров. Последние были слишком малочисленны для того, чтобы когда-нибудь предъявить притязание на их права. Иное положение на юге.

На севере вопрос о невольничестве был для господ коммерческим и фабричным, на юге это – вопрос жизни или смерти. Поэтому не надо смешивать невольничество на севере с невольничеством на юге.

Я не оправдываю, подобно некоторым американским писателям, принцип рабства негров, я говорю лишь то, что из тех, кто раньше допустил этот ужасный принцип, не все одинаково вольны в настоящее время от него отказаться.

Я сознаюсь, что когда смотрю на положение юга, то нахожу, что для белой расы, живущей в этой стране, возможны только два способа действия: или освободить негров и объединить их с собой, или оставаться отдельной от них и держать их как можно дольше в рабстве. Иные способы, мне кажется, скоро должны привести к самой ужасной из всех междоусобных войн, а может, и к гибели одной из двух рас.

Южные американцы смотрят на вопрос с этой точки зрения и действуют согласно с этим взглядом. Не желая слиться с неграми, они не хотят их и освободить.

И это не потому, что все жители юга считали рабство необходимым для обогащения господина, в этом вопросе многие из них согласны с северянами и охотно признают вместе с ними, что рабство – зло; но они думают, что для их существования необходимо сохранить его.

Просвещение, распространяясь на юге, заставило жителей этой части территории понять, что рабство вредно для господина, и то же просвещение указывает более ясно, чем они до сих пор это видели, на почти полную невозможность уничтожения рабства. Из этого возникает странное противоречие: рабство все более утверждается в законах по мере того, как полезность его оспаривается, и в то время, как принцип его постепенно уничтожается на севере, из этого же принципа выводятся следствия все более строгие.

Законодательство южных штатов, относящееся к невольникам, представляет в наше время нечто ужасное, что само по себе указывает на какое-то извращение в законах человечества. Достаточно прочитать законы южных штатов, чтобы судить об отчаянном положении обеих живущих в них рас.

Дело не в том, что американцы этой части Союза в чем-либо усилили жестокость рабства, напротив, они смягчили материальные условия жизни невольников. Древние для поддержания рабства знали только оковы и смерть. Южные американцы нашли более духовные гарантии для прочности своей власти. Они, если можно так выразиться, одухотворили деспотизм и насилие. В древности старались не допустить раба разбить свои оковы, – в наше время задались целью отнять у него и желание этого.

Древние надевали цепи на тело раба, но они оставляли его ум свободным и позволяли ему учиться. В этом они были последовательны, тогда для рабства был естественный исход, каждый день раб мог сделаться свободным и равным своему господину.

Южные американцы, которые не думают, что негры могли бы когда-либо слиться с ними, запретили под страхом строгих наказаний учить их читать и писать. Не желая поднять негров до своего уровня, они держат их как можно ближе к состоянию животного.

Во все времена надежда на освобождение существовала в рабстве как смягчение его жестокости.

Южные американцы поняли, что освобождение представляет всегда опасности, если освобожденный не может достичь когда-нибудь равенства со своим господином. Дать человеку свободу и оставить его в нищете и бесславии – не значит ли это подготовить лидера для будущего бунта невольников? Давно было замечено, что присутствие свободного негра вносило неопределенное беспокойство в душу несвободных, проводя в нее, как неясное мерцание, представление об их правах. Южные американцы в большинстве случаев отняли у господ возможность освобождать невольников[259].

Я встретил на юге старика, который раньше жил в незаконной связи с одной из своих негритянок. Он имел от нее несколько детей, они, рождаясь, становились рабами своего отца. Он много раз думал о том, чтобы оставить им в наследство по крайней мере свободу, но миновали годы, прежде чем он сумел обойти препятствия, поставленные законами освобождению. Затем наступила старость и он близок был к смерти. Тогда старик стал представлять, как его сыновей будут таскать с рынка на рынок и как они из родительской власти попадут под розги чужого человека. Эти ужасные картины доводили до бреда его умирающее воображение. Я видел его в смертельной тоске отчаяния и понял тогда, как природа способна мстить за оскорбления, наносимые ей законами.

Эти бедствия, конечно, ужасны, но не составляют ли они последствия, необходимо вытекающего из самого принципа рабства у новых народов?

С того времени, как европейцы стали брать невольников в среде человеческой расы, отличной от их собственной, на которую многие из них смотрели как на низшую по сравнению с другими человеческими расами и относительно которой все ужасаются мысли, чтобы когда-нибудь приравняться к ней, они предположили, что рабство будет существовать вечно, потому что между крайним неравенством, создаваемым рабством, и полным равенством, производимым между людьми независимостью, нет среднего состояния, какое было бы прочно. Европейцы смутно сознавали эту истину, но замалчивали ее. Всякий раз, как возникал вопрос о неграх, они действовали, подчиняясь своей выгоде и гордости или повинуясь жалости. Европейцы нарушили относительно негра все человеческие права, а потом научили его понимать ценность и незыблемость этих прав. Они открыли свои ряды для невольников, а когда те захотели проникнуть в них, то выгнали их с бесчестием. Желая сохранить рабство, они, вопреки своему желанию и бессознательно, позволили себе увлечься в сторону свободы, не имея мужества ни быть вполне беззаконными, ни совершенно справедливыми.

Если сложно предвидеть такое время, когда южные американцы кровно соединятся с неграми, то могут ли они, не рискуя сами погибнуть, допустить, чтобы последние достигли свободы? А если они вынуждены для спасения собственной расы желать удержания негров в оковах, то не должно ли их извинить, если для достижения этого они употребляют самые действенные средства?

То, что происходит на юге Союза, кажется мне и самым ужасным, и самым естественным последствием рабства. Когда я вижу, что порядок опрокинут, и слышу, как человечество напрасно стонет и бьется под гнетом законов, то, сознаюсь, я не нахожу в себе негодования, чтобы заклеймить людей нашего времени, производящих эти бедствия, но сосредоточиваю свою ненависть на тех, кто после тысячелетнего равенства снова ввел в мир рабство.

Каковы бы, впрочем, ни были усилия южных американцев сохранить рабство, это им не удастся навсегда. Рабство, стесненное на одной точке земного шара, подвергающееся осуждению христианства как несправедливость и осуждению политической экономии как вредное явление, рабство, среди демократической свободы и просвещения нашего времени, не есть такое учреждение, которое может долго существовать. Оно прекратится по инициативе или раба, или господина. В обоих случаях следует ожидать больших несчастий.

Если южным неграм будут отказывать в свободе, то закончится тем, что они сами, силой, возьмут ее; если же ее дадут им, то скоро они начнут ею злоупотреблять.