Постепенное уничтожение туземных рас. Как оно происходит. Бедствия, сопровождающие вынужденные переселения индейцев. Североамериканские дикари могли только двумя способами избежать истребления: посредством войны или цивилизации. Они уже не могут вести войну. Почему они не хотят цивилизоваться, когда еще могли бы это сделать, и уже не могут, когда наконец захотят. Пример криков и широкеев. Политика отдельных штатов относительно индейцев. Политика союзного правительства

Все индейские племена, жившие раньше на территории Новой Англии – нарраганзеты, могиканы, пекоты,– существуют уже только в воспоминаниях людей; ленапы, встретившие полтораста лет назад Пенна на берегах Делавара, теперь исчезли. Я видел последних ирокезов: они просили милостыню. Все названные народы распространялись прежде до берега моря, сейчас надо проехать больше ста льё (около 400 верст) внутрь материка, чтобы встретить индейца. Эти дикари не только отодвинулись, они были уничтожены[209]. По мере удаления и вымирания туземцев на их место является многочисленный народ. Никогда еще между нациями не было ни такого удивительного развития, ни столь быстрого уничтожения.

Что касается способа, каким происходит это уничтожение, то его легко указать.

Когда индейцы жили одни в пустыне, из которой их изгоняют, то потребности их были не многочисленны; они сами делали оружие, речная вода была их единственным питьем, а одеждой – шкуры животных, мясо которых служило им пищей.

Европейцы внесли к туземцам Северной Америки огнестрельное оружие, железо и водку, они научили их заменить нашей материей варварские одежды, которыми до тех пор в своей простоте довольствовались индейцы. Приобретя новые вкусы, индейцы не научились искусству их удовлетворять, так что им пришлось обращаться к промышленности белых. В уплату за эти ценности, какие дикарь не умел создавать сам, он не мог предложить ничего, кроме меха зверей. С этого времени охота должна была удовлетворять не только его потребности, но и суетные желания Европы. Он должен был преследовать лесных зверей и для добывания пищи, и чтобы приобрести единственные меновые предметы, которые он мог нам предложить[210].

В то время как потребности туземцев таким образом увеличивались, их средства постоянно уменьшались.

Как только европейское поселение образуется по соседству с местностью, занимаемой индейцами, дичь приходит в беспокойство[211]. Тысячи дикарей, бродивших по лесам без постоянных жилищ, не пугают ее, но только непрерывный шум европейской промышленности начинает слышаться в каком-нибудь месте, как дичь обращается в бегство и удаляется к западу, инстинктивно понимая, что там она еще найдет обширные пустыни. «Стада бизонов постоянно удаляются,– говорят гг. Кесс и Клерк в докладе конгрессу от 4 февраля 1829г.– Несколько лет назад они еще приближались к Аллеганам, а через несколько лет их трудно будет заметить и на крупных равнинах, тянущихся вдоль Скалистых гор. Нас уверяли, что приближение белых часто чувствовалось за двести льё (около 800 верст) от их границы. Таким образом, их влияние простирается на такие племена, которых они едва знают и которые страдают от бедствий, производимых насильственным завоеванием гораздо раньше, чем узнают его виновников»[212].

Смелые авантюристы проникают в индейские земли: они продвигаются на пятнадцать или двадцать льё за крайнюю границу белых и строят жилище цивилизованного человека посреди варварства. Сделать это им легко: границы владений охотничьего народа не определены точно. Сверх того эти владения принадлежат всему народу и не составляют ничьей личной собственности, а следовательно, личный интерес не охраняет никакой их части.

Тогда несколько европейских семей, занимающих весьма отдаленные пункты, изгоняют диких животных из всего промежуточного пространства, находящегося между ними. Индейцы, жившие до тех пор относительно благополучно, с трудом находят средства существования и возможность добыть необходимые для них предметы мены. Разогнать их дичь все равно для них, как для наших земледельцев сделать бесплодными их поля. Скоро у них не оказывается почти средств существования. Тогда эти несчастные бродят как голодные волки посреди пустых лесов. Инстинктивная любовь к родине привязывает их к месту, где они родились[213] и где теперь находят только нищету и смерть. Наконец они решаются, уходят и, следуя издали за убегающими лосем, бизоном и бобром, предоставляют этим животным выбор для них нового отечества. Таким образом, не европейцы, а голод выгоняют туземцев, – важное различие, не замеченное старинными казуистами и открытое новейшими учеными.

Невозможно представить страшных бедствий, сопровождающих эти насильственные переселения. Уже в тот момент, когда индейцы покидают родину, они истощены и доведены до крайности. Страна, где они хотят обосноваться, занята племенами, завистливо смотрящими на новых пришельцев. Позади их голод, впереди война и всюду нищета. Чтобы избежать стольких врагов, они разделяются. Каждый старается уединиться от других, чтобы украдкой найти средство для поддержания своего существования, и живет подобно осужденному в среде цивилизованного общества. Общественная связь, давно уже ослабленная, разрушается. Для них уже нет отечества, скоро не будет и народа, едва останутся семьи, общее имя теряется, язык забывается, следы общего происхождения исчезают. Народ перестает существовать. Он живет лишь в воспоминании американских антиквариев и известен только некоторым ученым Европы.

Я бы не желал, чтобы читатель подумал, будто сгущаю краски. Я своими глазами видел многие из описанных мной бедствий, наблюдал такие несчастья, которые невозможно вообразить.

В конце 1831 года я находился на левом берегу Миссисипи, в месте, называемом европейцами Мемфис. Пока я там был, туда прибыла многолюдная партия шактавов (французы в Луизиане называют их Chaetas); эти дикари покидали их страну и желали перебраться на правый берег Миссисипи, где они надеялись найти приют, обещанный им американским правительством. Это было в середине зимы, и в тот год холод свирепствовал с необыкновенной силой; снег затвердел на земле, а по реке плыли громадные льдины. Индейцы вели с собой свои семьи, они тащили раненых, больных, новорожденных детей и умирающих стариков. У них не было ни палаток, ни телег, а только провизия и оружие. Я видел, как они садились на судно, чтобы переправиться через великую реку, и это величественное зрелище я никогда не забуду. В собравшейся толпе не слышно было ни рыданий, ни жалоб; они молчали. Их несчастья начались давно, и они чувствовали их непоправимость. Индейцы уже вошли на судно, которое должно было их везти; их собаки оставались еще на берегу; когда они увидели, что люди уезжают совсем, то все они страшно взвыли, бросились в ледяные воды Миссисипи и последовали вплавь за своими хозяевами.

Отнятие у индейцев владений производится часто в наше время правильным и, так сказать, законным образом.

Когда европейское население начинает приближаться к пустыне, занятой диким племенем, то правительство Соединенных Штатов обычно отправляет к нему торжественную делегацию; белые собирают индейцев на большой равнине и, поев и выпив вместе с ними, говорят им: «Что делаете вы в стране ваших отцов? Скоро вам придется выкапывать их кости, чтобы жить там. Чем обитаемая вами страна лучше любой другой? Разве леса, болота и луга есть только там, где вы живете, и разве вы не можете жить иначе, как под своим солнцем? За этими горами, которые вы видите на горизонте, за этим озером, граничащим с запада с вашей землей, находятся обширные страны, где дикие звери живут еще в изобилии. Продайте нам вашу землю и идите, живите счастливо в тех местах». Сказав такую речь, раскладывают перед индейцами огнестрельное оружие, шерстяные одежды, бочонки с водкой, стеклянные ожерелья, оловянные браслеты, серьги и зеркала[214]. Если при виде всех этих богатств они еще не решаются, то им дают понять, что они должны согласиться и что скоро само правительство не в состоянии будет обеспечить им пользование их правами. Что делать? Наполовину убежденные, наполовину по принуждению, индейцы удаляются. Они идут жить в новые пустыни, где белые не оставят их и на десять лет в покое. Таким способом американцы приобретают дешево целые провинции, за которые не могли бы заплатить богатейшие государи Европы[215].

Я рассказал об этих бедствиях и хочу добавить, что мне они кажутся неизлечимыми. Думаю, что индейской расе Северной Америки суждено погибнуть, и не могу не предполагать, что она прекратит свое существование в то время, когда европейцы поселятся на берегах Тихого океана[216].

Североамериканские индейцы имели только два средства спастись: войну или цивилизацию, иными словами, им нужно было или истребить европейцев, или сделаться равными им.

При возникновении колоний индейцы имели бы возможность, соединив свои силы, освободиться от небольшого числа иностранцев, прибывших на берега материка[217]. Несколько раз они пытались это сделать и чуть было не достигли успеха. В настоящее время несоразмерность сил слишком велика, чтобы они могли думать о подобном предприятии. Однако у индейских народов есть умные люди, которые предвидят окончательную участь, предназначенную дикому населению, и стараются соединить все племена в общей ненависти к европейцам. Но усилия их тщетны. Племена, соседние с белыми, слишком ослаблены, чтобы оказать серьезное сопротивление; а другие предаются ребяческой беззаботности о завтрашнем дне, характерной для природы дикаря, и чтобы обратить внимание на опасность, ожидают, чтобы она была налицо; одни не могут, а другие не хотят действовать.

Легко предвидеть, что индейцы никогда не захотят цивилизоваться, или если вдруг захотят, то будет уже поздно.

Цивилизация – результат долгой общественной работы, производимой в одном месте и передаваемой от одного другому следующими друг за другом поколениями. Народы, над которыми труднее всего устанавливается господство цивилизации, охотничьи. Пастушеские племена меняют местопребывание, но в своих передвижениях они следуют всегда правильному порядку, постоянно возвращаясь на старые места; местожительство охотников меняется так же, как и местожительство тех животных, каких они преследуют.

Много раз пытались внести в среду индейцев просвещение, сохранив их бродячие нравы. Иезуиты пробовали это в Канаде, пуритане – в Новой Англии[218]. Ни те ни другие не сделали ничего прочного. Цивилизация зарождалась в шалаше и пропадала в лесу. Большая ошибка этих устроителей индейцев состояла в непонимании того, что для цивилизования народа нужно прежде всего достичь, чтобы он прочно поселился на одном месте, а это он может сделать, обрабатывая землю. Значит, прежде всего необходимо сделать из индейцев земледельцев.

Индейцы, однако, не только не обладают этим первым важным условием цивилизации, но им очень трудно его приобрести.

Люди, раз посвятившие себя праздной и полной случайностей жизни охотников, чувствуют почти непреодолимое отвращение к постоянному и правильному труду, необходимому в земледелии. Это можно наблюдать даже среди нашего общества, но это еще гораздо заметнее у народов, у которых охотничьи привычки сделались национальными обычаями.

Независимо от этой общей причины, есть другая не менее важная, встречающаяся лишь у индейцев. Я уже указал на нее и должен, думаю, к ней вернуться.

Североамериканские туземцы смотрят на труд не только как на зло, но и как на бесчестье, так что их гордость почти так же упрямо борется с цивилизацией, как и их леность[219].

Нет столь жалкого индейца, который бы в своем шалаше из коры не имел самого высокого понятия о своем личном достоинстве. Он считает промышленные занятия унизительными, сравнивает земледельца с волом, проводящим борозду, и в каждом нашем искусстве видит только рабский труд. Это не значит, что индеец не имеет понятия о могуществе белых и об обширности их ума, но, удивляясь результатам наших усилий, он презирает средства, которыми мы их достигаем, и, даже чувствуя наше превосходство, он все-таки считает себя выше нас. Охота и война кажутся ему единственными достойными занятиями человека[220].

Таким образом, индеец, окруженный нищетой в лесах, сохраняет те же идеи и мнения, какие имел средневековый дворянин в своем замке, и чтобы достичь полного с ним сходства, ему недостает только сделаться завоевателем. Странное дело! Не между европейцами, населяющими берега Нового Света, а между жителями его лесов можно найти в настоящее время старинные европейские предрассудки.

В этой книге я старался проанализировать влияние, оказываемое, как мне кажется, общественным строем на законы и нравы людей. Я позволю себе добавить по этой теме еще немного.

Когда я замечаю сходство, существующее между политическими учреждениями наших предков, германцев, и бродячих племен Северной Америки, между обычаями, описанными Тацитом, и теми, которые наблюдал, то не могу не думать, что одна и та же причина произвела в двух полушариях одинаковые следствия и что посреди видимого разнообразия дел человеческих возможно найти небольшое число основных фактов, из которых проистекают все другие. Поэтому во всем, что мы называем германскими учреждениями, я склонен видеть только обычаи варваров и в том, что мы зовем феодальными идеями взгляды дикарей.

Но каковы бы ни были пороки и предрассудки, препятствующие североамериканским индейцам сделаться земледельцами, необходимость все же иногда приводит их к этому.

Многие народы юга, между прочими племена широкеев и криков[221], оказались как бы окруженными европейцами, которые, высаживаясь на берегах океана, спускаясь по Огайо и поднимаясь по Миссисипи, сразу появлялись около них. Их не перегоняли с места на место, как северные племена, но сжали в слишком тесных границах, подобно тому, как охотники сначала окружают участок леса, прежде чем сразу всем проникнуть в его середину. Тогда индейцы, поставленные между цивилизацией и смертью, оказались вынужденными постыдно жить своим трудом, подобно белым людям; поэтому они сделались земледельцами и, не оставляя своих привычек и нравов, пожертвовали из них столько, сколько необходимо было для их существования.

Широкеи пошли дальше: они создали себе письменный язык, установили довольно прочную форму правительства, и так как в Новом Свете все идет ускоренным шагом, то они имели уже газету[222], прежде чем у всех их была одежда.

Что чрезвычайно благоприятствовало быстрому развитию у этих индейцев европейских привычек,– это присутствие метисов[223]. Заимствуя просвещение от отца и не отказываясь от диких обычаев своей материнской расы, метис образует естественную связь между цивилизацией и варварством. Всюду, где размножились метисы, дикари постепенно изменяли свой общественный строй и нравы[224].

Успех широкеев доказывает, следовательно, что индейцы имеют способность цивилизоваться, но вовсе не убеждает, что это им удалось.

Эта трудность для индейцев подчиниться цивилизации происходит от общей причины, которой они почти не могут избежать.

Если мы внимательно всмотримся в ход истории, то заметим, что вообще варварские народы постепенно, сами собой, собственными усилиями возвысились до цивилизации.

Напротив, англичане, сохраняя упорную привязанность к мнениям, обычаям и самым мелким привычкам своих предков, остались посреди американских пустынь тем же, чем они были в европейских городах. Поэтому они не хотели общаться с презираемыми ими дикарями и старательно избегали смешения их крови с кровью варваров.

Таким образом, французы не имели никакого полезного влияния на индейцев, а англичане были им всегда чужды.

Если им случалось получать просвещение от чужеземного народа, то они занимали относительно его положение победителей, а не побежденных.

Когда завоеванный народ просвещен, а завоеватель полудикарь, как это было при вторжении северных народов в Римскую империю или монголов в Китай, то высокое значение, которое обеспечивает варвару победа, достаточно для того, чтобы он стоял на уровне цивилизованного человека и сознавал себя равным ему до тех пор, пока не сделается его противником. Один имеет на своей стороне силу, другой – ум; первый дивится знаниям и искусствам побежденных, второй завидует могуществу победителей. Варвары вводят, наконец, образованного человека в свои дворцы, а последний открывает для них свои училища. Но когда тот, кто обладает материальной силой, имеет на своей стороне и умственный перевес, то редко бывает, что побежденный цивилизуется; он уходит или его истребляют.

Таким образом, можно сказать вообще, что варвары с оружием в руках ищут просвещения, но не получают его в дар.

Если бы индейские племена, живущие теперь в центре материка, могли в самих себе найти достаточно энергии, чтобы начать цивилизоваться, то, вероятно, они и преуспели бы в этом. Возвысившись тогда над окружающими их варварскими народами, они набирались бы сил и опытности и, когда наконец европейцы появились бы на их границах, были бы в состоянии если не сохранить свою независимость, то по крайней мере заставить признать их права на землю и соединиться с победителями. Но несчастье индейцев состоит в том, что они приходят в соприкосновение с народом самым цивилизованным и, я добавлю, весьма жадным, в то время, когда они сами наполовину еще варвары, и потому, находя в своих учителях повелителей, они приобретают угнетение одновременно с просвещением.

Живя на свободе в лесу, североамериканский индеец был нищим, но не сознавал себя ниже кого бы то ни было, но когда он хочет вступить в общественную иерархию белых, то в ней может занять только последнее место, поскольку, будучи невежествен и беден, он входит в общество, где господствуют знание и богатство. После того, как он жил беспокойной жизнью, полной бедствий и опасностей, но в то же время душевных волнений и величия[225], ему приходится вести существование однообразное, незаметное и униженное. Зарабатывать тяжелым трудом и в бесславии свой насущный хлеб – таков в его глазах единственный результат цивилизации, которую ему так хвалят.

Да и в получении даже этого результата он не всегда уверен.

Когда индейцы начинают подражать своим соседям европейцам и обрабатывать землю, то они тотчас испытывают на себе действие гибельной конкуренции. Белый человек хорошо знает тайны земледелия; индеец неумело принимается за неизвестное ему искусство. Один без большого труда производит обильные жатвы, другой только после тысячи усилий вырывает у земли ее плоды.

Европеец живет среди населения, потребности которого он знает и разделяет с ним.

Дикарь одинок посреди враждебного народа, с нравами, языком и законами которого он не вполне знаком и без которого, однако, он не может обходиться. Только меняясь своими продуктами с белыми, он сумеет приобрести довольство, так как его соплеменники могут оказать ему уже слабую помощь.

Таким образом, когда индеец хочет продать плоды своих трудов, то он не всегда отыщет покупателя, которого европейский земледелец находит легко, и он может лишь с большими издержками производить то, что европеец продает задешево.

Значит, индеец для того лишь избавляется от бедствий, испытываемых варварскими народами, чтобы подвергнуться величайшим бедствиям народов образованных, и встречает почти столько же затруднений, чтобы жить в нашем изобилии, как и посреди своих лесов.

Но привычки бродячей жизни у него еще не уничтожены, традиции не потеряли своего господства, склонность к охоте не угасла. Дикие радости, испытанные им когда-то в глубине лесов, рисуются теперь самыми яркими красками в его взволнованном воображении; перенесенные им лишения кажутся ему, напротив, менее ужасными и встречавшиеся ему опасности не столь значительными. Он чувствует, насколько независимость, которой он пользовался между своими равными, противоположна рабскому положению, занимаемому им в цивилизованном обществе.

С другой стороны, безлюдные места, где он так долго жил свободным, находятся еще близко от него. Несколько часов ходьбы могут ему вернуть их. За поле, наполовину обработанное, из которого он едва с трудом добывает себе пропитание, его соседи, белые, предлагают ему цену, какая ему кажется высокой. Может, эти деньги, которые дают ему европейцы, позволят ему счастливо и спокойно жить вдали от них. Он бросает плуг, снова берет свое оружие и навсегда возвращается в пустыню[226].

О достоверности этой грустной картины можно судить по тому, что происходит у криков и широкеев, о которых я говорил.

Эти индейцы в том немногом, что ими было сделано, проявили такой же природный дар, как и народы Европы в их самых обширных предприятиях, но народам, как и отдельным людям, нужно время, чтобы научиться, каковы бы ни были их способности и усилия.

В то время, как эти дикари старались цивилизоваться, европейцы продолжали охватывать их со всех сторон и стеснять их. В настоящий период обе расы наконец встретились: они соприкасаются. Индеец сделался уже выше своего отца дикаря, но еще значительно ниже своего соседа, белого. С помощью средств и знаний европейцы не замедлили присвоить себе большую часть тех преимуществ, которые могло дать туземцам владение землей; они поселились среди них, захватили или дешево купили землю и разорили их конкуренцией, которую индейцы ни в каком случае не могли выдержать. Изолированные в собственной стране, последние образовали лишь маленькую колонию беспокойных иностранцев среди многочисленного и господствующего народа[227].

В одном из своих посланий к конгрессу Вашингтон говорил: «Мы просвещеннее и сильнее индейских народов, наша честь обязывает нас относиться к ним с добротой и даже с великодушием».

Однако американцы не следовали этой благородной и добродетельной политике.

К жадности колонистов присоединяется обычно тирания правительства. Хотя широкеи и крики жили на занимаемой ими земле раньше прибытия европейцев, американцы часто заключали с ними договоры, как с иностранными нациями, тем не менее штаты, в которых они находятся, не захотели признать их независимыми народами и решили подчинить этих людей, только что вышедших из лесов, своим чиновникам, обычаям и законам[228]. Нищета принудила этих несчастных индейцев идти к цивилизации, притеснения подталкивают их теперь к варварству. Многие из них, бросая их наполовину разделанные поля, снова приучаются к дикой жизни.

Если обратить внимание на тиранические меры, принимаемые законодателями южных штатов, на поведение их губернаторов и решения судов, то легко убедиться, что конечная цель, к которой со всех сторон направляются их усилия, это изгнание индейцев. Американцы данной части Союза с завистью глядят на земли, принадлежащие индейцам[229]; они сознают, что последние еще не совсем отказались от традиции дикой жизни, и хотят довести их до отчаяния и заставить удалиться раньше, чем цивилизация прикрепит их прочно к земле.

Будучи притесняемы отдельными штатами, крики и широкеи обратились к центральному правительству. Последнее не нечувствительно к их бедствиям и искренно желало бы спасти остаток туземцев и обеспечить им беспрепятственное владение землей, которое оно само им гарантировало[230]. Но когда оно хочет привести в исполнение это намерение, то отдельные штаты оказывают ему сильное сопротивление, и тогда оно легко соглашается лучше дать погибнуть нескольким диким племенам, уже наполовину уничтоженным, чем поставить в опасное положение американский союз.

Не будучи в силах защитить индейцев, союзное правительство желало бы по крайней мере облегчить их положение; с этой целью оно предприняло переселение их на свой счет в другие места.

Между 33 и 37° северной широты простирается обширная страна, получившая название Арканзаса по имени главной из орошающих ее рек. Она граничит с одной стороны с Мексикой, а с другой – с берегами Миссисипи. Множество рек и ручьев прорезывают ее со всех сторон, климат в ней мягкий и почва плодородная. В ней встречаются лишь несколько бродячих племен дикарей. В эту-то страну, в ту ее часть, которая всего ближе к Мексике и очень далеко от американских поселений, союзное правительство хочет переселить остатки туземного населения юга.

В конце 1831 года нам говорили, что уже 10000 индейцев были высажены на берега Арканзаса, другие ежедневно прибывали. Но конгресс еще не мог сформировать единого мнения у тех, чью участь он намерен устроить: одни с радостью соглашаются удалиться от источника тирании; наиболее понимающие отказываются покинуть их зарождающиеся нивы и новые жилища; они думают, что если дело цивилизации будет прервано, то оно уже не возобновится; они боятся, что оседлые привычки, только что усвоенные, могут безвозвратно потеряться среди диких еще местностей, где ничего не подготовлено для жизни земледельческого народа; они знают, что в этих новых пустынях они найдут враждебные племена, для борьбы с которыми у них нет уже энергии варварства и не приобретено еще силы цивилизации. Сверх того, индейцы понимают, насколько временно то поселение, какое им предлагают. Кто даст гарантии, что они наконец отдохнут мирно в своем новом убежище? Соединенные Штаты обязуются охранять их там, но и владение землей, которую они теперь занимают, было когда-то им гарантировано самыми торжественными клятвами[231]. Правда, американское правительство в настоящее время не отнимает у них земель, но оно не препятствует их захвату. Через немного лет, без сомнения, то же белое население, которое теснится теперь вокруг них, будет снова преследовать их в пустынях Арканзаса; тогда они будут ощущать опять те же бедствия, но без тех же средств помощи, и поскольку рано или поздно земли не хватит для них, то им все же придется умирать.

В образе действий Союза относительно индейцев меньше жадности и насилия, чем в политике отдельных штатов. Но у обоих правительств одинаково не хватает прямодушия.

Штаты, распространяя, как они говорят, благодеяния своих законов на индейцев, рассчитывают, что последние предпочтут уйти, чем подчиниться им, а центральное правительство, обещая этим несчастным постоянное убежище на западе, знает, что оно не может поручиться за исполнение этого обещания[232].

Таким образом, штаты своей тиранией заставляют дикарей удаляться, Союз своими обещаниями и с помощью собственных средств облегчает их удаление. Это все различные меры, направленные к одной и той же цели[233].

«Волею нашего небесного Отца, правящего миром,– говорили широкеи в своей петиции к конгрессу[234], – род краснокожих людей Америки сделался мал, а род белых сделался велик и славен.

Когда ваши предки прибыли к нашим берегам, краснокожий человек был силен, и хотя он был несведущ и дик, однако он встретил их добродушно и позволил им дать отдых своим оцепенелым ногам на сухой земле. Наши и ваши отцы пожали друг другу руки в знак дружбы и стали жить в мире.

Все, о чем просил белый человек для удовлетворения своих нужд, индеец поспешил ему дать. Индеец был тогда господином, а белый человек просителем. Теперь положение дел изменилось: сила краснокожего человека стала слабостью. По мере того, как соседи его возрастали в числе, его сила все больше убывала; и теперь из стольких могучих племен, населявших поверхность того, что вы называете Соединенными Штатами, едва остаются немногие, кого пощадила всеобщая гибель. Северные племена, столь знаменитые своим могуществом, почти уже исчезли. Такова была судьба американского краснокожего человека.

Вот мы, последние из нашего рода, должны ли и мы также умереть?

С незапамятных времен наш общий Отец, который на Небесах, дал нашим предкам ту землю, которую мы занимаем; предки наши передали ее нам, как наследство. Мы хранили ее с почтением, потому что она заключает в себе их прах. Уступали или теряли мы когда-нибудь это наследство? Позвольте нам покорно спросить у вас, какое лучшее право может иметь на землю народ, как не право наследства и незапамятного владения? Мы узнаем, что штат Джорджия и президент Соединенных Штатов утверждают теперь, что мы потеряли это право. Но нам это утверждение кажется бездоказательным. В какое время мы его потеряли? Какое совершили преступление, которое могло бы нас лишить отечества? Или нас упрекают за то, что мы сражались под знаменем короля Великобритании во время Войны за независимость? Если в этом состоит приписываемое нам преступление, то почему в первом договоре, который был после этой войны, вы не заявили о том, что мы потеряли право собственности на наши земли? Почему не включили вы тогда в этот договор такую статью: “Соединенные Штаты согласны даровать мир народу широкеев, но, чтобы наказать их за участие в войне, объявляется, что они будут признаваться только арендаторами и будут обязаны удалиться с земли, когда соседние штаты этого потребуют”? Тогда было время говорить таким образом, но никто об этом и не подумал; и наши отцы никогда бы не согласились на договор, результатом которого было бы лишение их самых священных прав и отнятие у них их родины».

Таковы речи индейцев: то, что они говорят, правда и то, что они предвидят, кажется мне неизбежным.

С какой стороны ни смотреть на участь туземцев Северной Америки, всегда видишь только непоправимое зло: если они остаются дикарями, то белые, двигаясь, гонят их перед собой; если они хотят цивилизоваться, то, соприкасаясь с более цивилизованными людьми, подвергаются притеснению и нищете. Если они продолжают бродить из пустыни в пустыню, то гибнут, если же решат жить оседло, то тоже гибнут. Они могут получить образование только от европейцев, а близость европейцев развращает их и возвращает к варварству. Пока их оставляют в их уединении, до тех пор они отказываются изменить свои нравы, а потом уж не время это делать, когда они наконец вынуждены сами желать этого.

Испанцы травят индейцев собаками, как диких зверей, грабят Новый Свет, как взятый приступом город, без разбора и без жалости; но нельзя всего уничтожить и всякому неистовству бывает конец: остатки индейского населения, уцелевшие от избиения, смешиваются со своими победителями и принимают их религию и нравы[235].

Напротив, поведение американцев Соединенных Штатов относительно индейцев проникнуто чистейшим уважением к форме и законности. Если индейцы остаются в диком состоянии, то американцы вовсе не вмешиваются в их дела и относятся к ним, как к независимым народам; они не позволяют себе занимать их земли, не приобретя их на основании договора; а если случайно какое-нибудь индейское племя не может больше жить на своей территории, то они по-братски берут его за руку и уводят умирать вне страны его отцов.

Испанцы, совершив беспримерные злодейства и покрыв себя неизгладимым позором, не могли достичь полного истребления индейской расы, ни даже помешать ей приобрести одинаковые с ними права. Американцы Соединенных Штатов достигли этого двойного результата с удивительной легкостью, спокойно, законно, филантропично, не проливая крови и не нарушая, на взгляд общества, ни одного из принципов нравственности[236]. Невозможно истребить людей с большим уважением законов человеколюбия.