Федя оказался человеком отходчивым и незлопамятным. Он порылся в своих пакетах и нашёл баночку мёда. «Ну правда, как мишка», – решил Ваня. Он больше не сердился. «Мало ли что случается, у всех иногда нервы сдают», – произнёс он про себя слова папы.

– У тебя ложка есть? – спросил Федя как ни в чём не бывало. – Попробуй, мёд с орешками. Это мне бабушка положила, сказала, чтоб я угостил соседей. Мне-то нельзя.

– Почему? – спросил Ваня.

– А я хроник, – махнул мальчик мягкой ладошкой.

В слове «хроник» Ване почудилось что-то суровое, супергеройское.

– Ого, – сказал он, – это значит, ты военный, что ли?

– Не, – ответил Федя, – я сладкий. Во мне сахар скапливается. Его в крови полно, больше чем надо. Это у меня такая болезнь, диабет, она всегда со мной. Хронически. А сейчас я простыл, мама и папа боятся, вот отправили меня сюда. Если другие дети простынут, им ничего не будет, полежат и встанут. А у меня во время болезни гормоны делают ещё больше сахара. Мне опасно, вдруг всё засахарится, как варенье, знаешь. – объяснил Федя.

Ваня только вздохнул, что тут скажешь. Оказывается, хроник – это навсегда. И чтобы утешить Федю выпалил:

– А ведь я тоже хроник. Всего боюсь. Хронически.

Федя посмотрел на него с сомнением:

– А так по виду не скажешь. – Вздохнул и добавил: – А я назло заболел. Пусть я здесь пропаду пропадом в больнице, пусть узнают. Я специально на балкон выходил босиком и голову под дождь высовывал.

– Это зачем? Кому назло? – не понял Ваня.

Удивился про себя: «Так разве бывает – специально заболевать? Ерунда какая».

– А потому, что они хотят нового ребёнка – только не родить, как меня, а взять уже готового. Это из-за того, что я им не нравлюсь, я сломанный, у меня глюкоза. Им это надоело. Я орал, говорил: «Мне не надо этого ребёнка». Плакал сто раз. Но они всё равно не слушают, на курсы ходят, где учат, как усыновлять. Ездят, ищут его везде, и бабушка с ними заодно. Тогда я решил: лучше буду лежать здесь, в больнице. Потому что я хочу быть один.

– Эх, – вздохнул Ваня, – я тоже хотел быть один. И вот сбылось.

Теперь уже Федя не понял Ваню:

– Как сбылось?

– Вот пойдём, увидишь. Полезай на шкаф, – сказал Ваня, придвигая стул.

Пухлый Федя едва вскарабкался, шкаф заходил ходуном. Ваня подтянул неловкого мальчика в туннель медят. Повёл Федю через ветвящиеся ходы. В туннелях гуляли сквозняки, шевелили старую вату, газеты, тёмные клочки пыли. Федя не удивлялся: как хроник, он уже не в первый раз был в больнице и знал о мире внутри её стен. Ваня несколько раз спрашивал у незнакомых медят дорогу. Они махали лапками: «Дальше, до трубы, потом направо». Наконец они пришли в заброшенный туннель.

– Вот сестрёнка моя, Варя, – сказал Ваня, отодвигая панель.

Они наклонились над щелью. Ваня не ожидал, что внизу будет так шумно. Приборы пищали, как будто случилась авария на атомной станции или перегрев реактора. Ваня смотрел про это в передаче. Вокруг Вариной койки толпились незнакомые врачи. Николай Семёнович грохотал на загадочном языке:

– Нарушения в сердечно-сосудистой системе, угнетение сознания.

От этих слов Ване стало так страшно, что он заплакал. Слезы посыпались с потолка прямо на простыню, на которой неподвижно лежали тонкие Варины ручки.

– Не пойму, труба, что ли, опять течёт? Как работать в таких условиях? – проревел Николай Семёнович и посмотрел наверх.

Ваня и Федя отшатнулись от щели и скорей задвинули панель.

– Вот, – пробормотал Ваня, – видишь, Варе совсем плохо. Я подумал: «Не хочу жить с Варькой», и мы заболели. Но я-то не сильно, а она вон как. Даже не просыпается.

Ваня больше не мог сдерживать слёз и зарыдал горько, без стыда. Федя лишь хлопал его по спине пухлой рукой, не зная, что делать и что говорить. Он понятия не имел, каково это, когда сестрёнка так сильно болеет, и вообще, как это – быть чьим-то братом.

– Пойдём домой, – только и смог пробормотать Федя.

В переходе над палатой они опять встретили Сонюшку. Медяничка бродила туда-сюда по туннелю, останавливалась, стучала хвостом.

Ваня никак не мог успокоиться. Силы оставили его, он уселся на пол в пыль, прислонился к стене. Федя и Сонюшка устроились рядом. Медяничка молча гладила Ваню по руке.

– А что будет с детьми, которые не смогли выздороветь? – спросил он то ли у Сонюшки, то ли у кого-то в глубине туннеля.

– Им хорошо, – ласково проговорила Сонюшка. – Они попадают в счастливый мир, где каждый день только одна радость. Там детям весело, они всегда играют. Грустно тем, кто остался.

«Остался, остался», – повторило эхо, унесло слова по лабиринту.

– Когда Витамирик был с нами, все до единого выздоравливали. Он знал, как помочь, а если не знал, то находил ответ, – сказала Сонюшка.

«Ответ, ответ», – полетело по туннелям.

Ваня встал, вытер лицо, чумазое от пыли, гипсовой крошки и слёз. Полез обратно в палату. Следом, пыхтя, сполз Федя.

Ваня достал блокнот, карандаш и стал чертить схему. Шёпотом бормотал сам себе:

– Пуговки падали откуда-то с потолка на верхний этаж. Одна у процедурной, другая в палате малышей. Медята обыскали все туннели, закоулки, но там Витамира не нашли. Значит, его нет в больнице. А что, если он за той ржавой дверью, которая у прачечной? – Он оторвался от блокнота. – Федя, пойдём со мной, надо попросить ключи, а то я один не хочу как-то.