Череда допросов казалась нескончаемой – полиция была в академии в обед, детектив – ближе к вечеру. Нас дергали с занятий, с тренировок, из комнат и из библиотеки, стало казаться, что уже не укрыться от пытливых пронзительных взглядов, нескончаемого шелеста бумаги и скрипа ручек, от хриплого недоверчивого покашливания, за которым наверняка прятались смешки.

Завтра мы отъезжаем в Тронхейм, чтобы побороться с их командой за пару очков в квалификационном этапе. Эдегар задерживается, уточняя последние вопросы по поездке, а мы сидим в зале. Должны, конечно, разминаться, но всем не до этого. Бьерн задумчиво крутит в руках скакалку, изредка щелкая ей об пол, и я сосредотачиваюсь на этом звуке, заглушая мысли в голове. Их слишком много – полиция предсказуемая, они спрашивают все по шаблону, а вот детектив задает каверзные вопросы, перед которыми я теряюсь.

– Нам надо решить кое-что важное, – тянет Мадлен, перебрасывая мяч из руки в руку. Мне кажется, что его вообще не заботит происходящее – он флегматичен, спокоен, растягивает губы в лисьей улыбке и точно хорошо спит по ночам, выглядит свежим и отдохнувшим.

– Например? – хмыкает Бьерн, пытаясь дотянуться до Мадлена скакалкой, но тот уворачивается, показывает блокирующему средний палец и крутит на указательном мяч. Тот, конечно, со звонким звуком падает на оранжевый винил.

– Мы не можем играть без капитана.

Замираю, как змея перед броском, прищуриваюсь и нервно стискиваю ткань шорт. Она тянется слегка, поэтому не трещит под крепкой хваткой пальцев. Мне тяжело даже думать о новом капитане – кажется, никто из нас не справится с этой позицией лучше Юстаса. Он честностью, волей и смекалкой заставлял нас побеждать – иногда жестко, иногда мягко, но он к каждому стремился найти подход. Вообразить кого-то вместо него я не мог. Оглядываю всех: Эрлен тупит взгляд, Бьерн неслышно прыгает на скакалке, Мадлен продолжает крутить мяч, Сандре лежит рядом на матах, а Фьер неподалеку подтягивается на турнике, вмонтированном в стену.

– Может, Вильгельм? – робко подает голос Эрлен, но я не слышу в нем ничего, кроме желания выслужиться.

– Кудряшка? – тянет Бьерн, а потом плюхается на маты между мной и Сандре, который тихо шипит от того, что ему придавливают ногу. – Кудряшка не лидер.

– Не называй меня кудряшкой, – возмущаюсь я, толкая его в бок локтем, а потом между нами завязывается шуточная потасовка. Бьерн зажимает меня и пытается пощекотать, а я отбиваюсь практически в полную силу, чтобы он от меня отвязался. Мы заваливаемся на Сандре, который от неожиданности охает, вклинивается между нами и растаскивает по сторонам, как двух нашкодивших котят.

Мы некоторое время молчим, обдумывая слова Мадлена. Я смотрю на каждого, кого можно представить в роли потенциального капитана. Точно не француза – он переругается с судьями до того, что нас выдворят с чемпионата; точно не Фьер – он не знает никого из нас, а мы не знаем его; точно не Бьерн – он агрессивный и бьет без разбора. Эрлена совсем не рассматриваю как возможного кандидата, а потом гляжу на Сандре – того Сандре, у которого широты души хватит, кажется, на нас всех.

– Пусть будет Сандре? – негромко предлагаю. – Думаю, он единственный сможет с этим справиться.

– Я за, – даже Мадлен, на удивление, не спорит. – Тоже хотел предложить.

Сандре растерянно озирается, но потом медленно кивает. Наверное, он тоже не представляет в этой роли никого другого, кроме себя.

– Тогда… пора тренироваться и надрать задницы «Тронхейм викингс». – Он одним ловким движением, без усилий, поднимается с матов и берет мяч. – Размялись? Отрабатываем подачи. Ты можешь играть?

Он обращается ко мне, и меня одновременно удивляет и греет его забота. Рвано киваю, знаю, что надо собраться – у нас сидит либеро в запасных, но он совершенно никакой, иногда от мяча шарахается, а без должной защиты нам даже слабаков-викингов не одолеть. Обещаю себе отоспаться перед матчем – мы ночь должны провести в Тронхейме, в пансионе на базе спортивного клуба, и жить мы будем по двое. Надеюсь напроситься к Сандре, но он, наверное, и сам не против. Мы сблизились после смерти Юстаса – раньше я не дружил ни с кем особо, кроме него, а теперь начинаю замечать людей вокруг.

Эдегар неслышно входит в зал, прикрывая за собой дверь, он трясет какими-то бумагами, а потом делит нас на команды. Мы оказываемся в одной с Бьерном, Эрленом и еще тремя запасными, Мадлен, Сандре и Фьер – в другой. Радуюсь, что Бьерн со мной по одну сторону сетки, и мне не нужно принимать его подачи, пусть это и было бы отличной тренировкой после долгого застоя. Сандре меня ощутимо жалеет – бьет в центр, принимать легко, давать пас запасному – тоже. Мы тренируемся около часа, отрабатываем нападение, блок и пасы, прием, а потом тренер свистком дает нам указание прекратить. И мы останавливаемся, мяч шлепается в паре сантиметров от меня.

– Выезжаем ранним утром, – сообщает он. – До Тронхейма ехать около семи часов в лучшем случае. Мне нужно, чтобы вы приехали, отдохнули, собрались на тренировку, а послезавтра у нас матч. Там вас расселят по комнатам. Сандре с Вильгельмом, Эрлен с Фьером, Мадлен с Бьерном.

– Не-ет, – стонет Бьерн. – У него убийственно вонючие духи!

Мадлен налетает на него сбоку, прошипев раздраженное «Merde»[8], и они в шутку начинают драться. Смотрю на них и чувствую, как на сердце становится немного легче. Мы будто возвращаемся в то время, когда все было в порядке. В то время, когда Юстас еще был жив.

* * *

Вечером меня находит детектив. Он уже будто поселился в академии, потому что никак не мог отсюда уехать. Не удивился бы, если бы директор выделил ему отдельную комнату в крыле для преподавателей, но Эскиль каждый раз в свежей рубашке и пахнет холодом. Он предлагает прогуляться по кампусу – там морозец, который, должно быть, кусает за щеки, но я все равно соглашаюсь. С похорон я еще не выходил на улицу, поэтому проветриться кажется отличной идеей.

Мы покидаем общежитие, и я сразу поплотнее запахиваю пальто. На смену дождю пришли новые заморозки, дорожки подморожены, хотя их стараются чистить, мои ботинки скользят по заледенелой брусчатке, и Эскиль вовремя подхватывает меня под руку, когда я почти падаю на спину.

– Аккуратней, Вильгельм, – просит он, придерживает меня, пока я окончательно не ловлю баланс, а потом отходит на несколько сантиметров.

Поначалу Эскиль молчит, но мне страшно интересно, зачем он позвал меня и чего хочет, – мы общались уже несколько раз, но мне больше нечего ему сказать. Не вскрылись никакие секреты, никто не вел себя странно и про тайные конфликты Юстаса я тоже не вспомнил. Я смотрю себе под ноги, иногда пинаю снежные ледышки, которые от ударов отлетают к сугробам, и держу руки в карманах. Пальцы мерзнут, и я сжимаю их в кулаки – перчатки ненавижу, от них колет пальцы и невозможно быстро воспользоваться телефоном.

Мы отходим достаточно далеко от общежития, и только тогда Эскиль начинает:

– Хотел поговорить об Эрлене.

Удивляюсь – мои брови наверняка ползут вверх, но я быстро отворачиваюсь, надеясь скрыть ликование во взгляде. Неужели детектив всерьез заинтересовался им?

– Как он? Приживается в команде? Удалось ли ему сыграться с ребятами?

– У него отвратительные удары в атаке. Юстас был гораздо лучше.

Мороз бежит по коже, когда я вспоминаю о Юстасе. Эскиль тоже переводит дыхание, будто и его неожиданно тревожат мысли о капитане. Новенький и правда слабоват в атаке – ему не хватает агрессивности Юстаса, его умения лупить по мячу безжалостно, придавая тому сумасшедшую скорость. Он лучший диагональный нападающий – и Эрлен с ним не сравнится. Он мягкотелый, спокойный, у него нет сверкающего азарта во взгляде и предвкушения победы. Юстас никогда не играл ради стипендии, а Сатре, кажется, занимается именно этим.

– Поэтому Юстас был против того, чтобы его брали в команду?

– Возможно, – пожимаю плечами и втягиваю носом холодный воздух, он немного обжигает изнутри. – Знаете, Эскиль, Юстасу было важно, чтобы у игрока горели глаза, потому что только так можно добиться успеха. Может, он не видел этого огонька в Эрлене, поэтому и оставлял его за бортом.

– Разве тренер не мог…

– Мы – команда, – твердо произношу я, – мы советуемся друг с другом. Эдегар – ее часть.

Мы почти делаем круг вокруг кампуса, обходим здание самой академии. Редко в окнах еще горит желтоватый свет – никто не любит задерживаться допоздна, но иногда преподаватели пользуются библиотекой до вечера. Многие уезжают в Драммен, а те, кто не хочет наматывать лишние сорок километров пробега за день, остаются здесь.

– Почему вы спрашиваете про Эрлена? – интересуюсь я. – Удалось что-то отыскать?

– Пока только проводится экспертиза. Но могу тебе сказать почти с уверенностью, что у Эрлена есть алиби.

Останавливаюсь и удивленно гляжу на него. Вокруг темно, и нас балует светом только одинокий фонарь с другой стороны академии. Неподалеку виднеется теннисный корт, пустующий зимой, – там и сетки убирают, чтобы они не испортились от непогоды. У нас есть еще один, крытый, и изредка, когда нам надоедает волейбол, по выходным мы играем в теннис – просто так, для себя.

– Алиби? – пытаюсь скрыть волнение. – И какое же?

– В день пропажи Юстаса он уезжал из академии. Его отец тяжело болен, и руководство позволяет ему иногда ездить домой.

Из академии нельзя было выйти просто так – для этого нужна уважительная причина и пропуск, подписанный куратором. «Норне» напоминает мини-городок, здесь есть все, что нужно для комфортной жизни, – навороченное медицинское крыло, кофейня, бассейн и тренажерный зал, огромная библиотека и небольшой магазинчик со всякой всячиной. В город многим хотелось только чтобы развеяться, вкусить чувство свободы и подышать морозным воздухом Драммена, будто он чем-то отличался от воздуха на территории «Норне». Изредка мы выезжали все вместе, гуляли в городе по праздникам и на каникулах – рождественских, после окончания декабрьского семестра, и летних, после итоговых экзаменов за курс.

– Надо же, как совпало, – тяну я, хотя голос все равно предательски подрагивает.

– Это подтвердили все. Я разговаривал с его матерью и соседями. В тот день Эрлен действительно с утра до вечера был дома.

Тихо хмыкаю и достаю замерзшие руки из карманов, сгибаю и разгибаю пальцы, словно стараясь их согреть.

– Значит, я зря вам о нем сказал, – вздохнув, развожу руками и снова прячу их в карманы. Мы двигаемся обратно к общежитию. Не понимаю, почему нельзя было поговорить в кабинете, но нисколько не жалею, что прогулялся, – воздух освежил мысли, на щеках, судя по ощущениям, заиграл приятный румянец. Тот самый, благодаря которому я больше не напоминал бледный живой труп, как сегодня утром весело сказал мне Бьерн.

– Мы должны проверить все версии. – Эскиль шаркает подошвами сапог о брусчатку, и я хочу предупредить его, что они станут скользкими из-за этого, но молчу. – Скоро будут готовы результаты экспертизы. Полиция продолжит работу.

– Держите меня в курсе, – с отчаянием прошу я, боясь, что он перестанет подкармливать меня информацией, хотя детектив явно настроен ко мне благосклонно. – Мне важно знать… Юстас был моим лучшим другом.

Эскиль поворачивается ко мне и смотрит с прищуром, но через некоторое время кивает, как бы молчаливо обещая, что постарается. Знаю, что многая информация скрывается следствием, но я могу по крупицам собирать то, что нужно, восстанавливать из осколков то, что остается недоговорено.

Мы прощаемся у входа в общежитие, я улыбаюсь миловидному и добродушному охраннику, а потом поднимаюсь на свой пятый этаж. Дверь моей комнаты оказывается открыта, что ставит меня в ступор – я точно закрывал ее, когда уходил. Нашариваю в пальто ключ, второй был у Юстаса и запасной – у коменданта, но зачем коменданту вламываться в мою комнату?

Осторожно тяну дверь, и внутри, ожидаемо, никого нет. Наспех проверяю все вещи – по местам, они лежат так же, как я их и оставил утром. Форма разбросана по кровати, наколенники валяются у обувницы, пиджак – на пустой кровати Юстаса, куда я и бросил его после учебы. Ничего не выдает чьего-то присутствия, и теперь мне кажется, что я начинаю сходить с ума – на всякий случай проверяю ванную, но и в ней все по-прежнему. Сглатываю тревожный ком и пытаюсь унять неприятно колотящееся сердце.

Здесь никого.

Только легкий шлейф терпких мужских духов, явно мне не принадлежащих.

Заснуть этой ночью могу только при свете.