– Он жив? – Слова Бьерна вынуждают меня подскочить, и я осоловело оглядываюсь, пытаясь проснуться. В сумраке комнаты – за окном почти стемнело – друг выглядит мрачным и подавленным, а на его лице играют тени от начавшего мигать фонаря. Бьерн медленно качает головой и тяжело вздыхает. Так тяжело, что я понимаю его без слов, и руки сами по себе начинают дрожать.

Кое-как спускаюсь с кровати, не чувствуя под собой пола, но чудом делаю шаги. Бьерн следует за мной неотступно, словно боится, что я упаду, лишившись чувств, а он не успеет меня подхватить. Кровь шумит в ушах, пульс ускоряется до ста двадцати, кожу опаляет жар ужаса, а сердце колотится где-то в горле, будто вот-вот вырвется из грудной клетки. С каждым шагом я иду все быстрее, пока не перехожу на бег, и Бьерну тоже приходится ускориться. Он выше, ноги у него длиннее, и он почти опережает меня.

– Нам в другую сторону, – почти прикрикивает он, когда я пролетаю нужный поворот, и только тогда я осознаю, что не знаю, куда бегу. Просто вперед, будто Юстас сам ведет меня или зовет, но я ничего не слышу за душащей паникой и шумом крови.

Медленно разворачиваюсь. В «Норне» уже около пяти вечера, поэтому студентов в коридорах не так много. Кто-то лениво тянется после занятий, кто-то идет из библиотеки. Темно-зеленые пиджаки и жилеты в сочетании с белыми рубашками рябят перед глазами, от эмоций и резкой перегрузки я утыкаюсь в стену лбом и закрываю глаза. Пытаюсь выровнять дыхание, но срываюсь на жалкий всхлип. Ощущаю на плече тяжесть ладони Бьерна. Он крепко сжимает его, вынуждает отлипнуть от стены и привлекает к себе, обнимает и успокаивающе хлопает по спине.

– Соберись, и пойдем.

Мы петляем коридорами, спускаемся по винтовой лестнице на первый этаж. В академии непривычно темно и тихо, мы сворачиваем в безлюдный коридор, где только узкие окна редко пропускают лунный свет – им не хватает широты, чтобы осветить пространство полностью, поэтому мы довольствуемся тонкими яркими полосками. Здесь необъяснимо холодно, под рубашку забирается колючий мороз и вызывает мурашки, я ежусь и дрожу. Бьерн накидывает мне на плечи олимпийку – он без формы, в спортивных штанах и футболке. Как он не мерзнет? Его руки, покрытые татуировками, даже мурашками не покрываются, когда он отдает мне кофту. Не понимаю вообще, почему на них смотрю – наверное, чтобы не думать о том, что увижу в конце коридора.

Там много людей. Некоторые в полицейской форме, некоторые в белых халатах. Останавливаюсь, когда вижу черный мешок человеческого размера, лежащий на носилках, и бросаюсь к нему. Нора не успела приехать – и его везут в одиночестве, как сироту, пока никого из близких рядом нет. Кидаюсь, рвусь, но татуированные руки плотным кольцом обхватывают меня. Уши закладывает от крика, моего собственного, но хватка Бьерна не слабеет.

– Не надо тебе смотреть, – уверяет он негромко, но я его почти не слышу, продолжаю рваться. Колеса носилок мелко дребезжат по неровному каменному полу, ненадежный металл позвякивает, и черный мешок провозят мимо – Бьерн меня к нему так и не пускает. Только когда носилки скрываются за поворотом вместе с врачами, он ослабляет хватку.

Приваливаюсь к стене и по ней скатываюсь на пол. В брюках сажусь прямо на грязный кафель, наплевав на песок и зимнюю слякоть, которую уже разнесли ботинками медики и полицейские. Среди толпы улавливаю знакомое лицо – Эскиля, – и он смотрит на меня с жалостью, поэтому отворачиваюсь и утыкаюсь себе в колени. Бьерн стоит рядом некоторое время, а потом запрыгивает на узкий подоконник, где помещается только он один. Полицейские продолжают работу, и теперь я совсем не понимаю, зачем пришел сюда – проводить Юстаса мне не дали, так для чего тогда я здесь?

Рядом присаживается Эскиль – он брезгует опускаться на пол в брюках, поэтому удерживает себя на корточках.

– Нора не успела приехать, – зачем-то говорит он.

С глухой тоской в сердце, почти с отчаянием представляю эту светловолосую улыбающуюся женщину, которой сообщают о смерти сына. Кричала ли она? Плакала ли? Может, молча повесила трубку?

Не знаю, что ответить детективу, поэтому просто отрывисто и мелко киваю несколько раз. Эскиль сжимает мое плечо.

– Теперь, когда мы нашли его… – начинает он. – Мы заново опросим всех. И обязательно найдем убийцу.

Поднимаю на него влажные глаза, наспех вытирая их рукавом.

– Юстаса это не вернет, – голос такой сиплый, что я с трудом узнаю его.

– Думаешь, он бы не хотел, чтобы его убийцу наказали? – удивляется Эскиль.

– Он уже никогда не сможет сказать нам об этом.

Я с трудом поднимаюсь, ноги меня не держат. Они кажутся ватными, такими мягкими, что я оступаюсь на каждом шагу и едва ли не лечу вниз, но вовремя возвращаю баланс. Бьерн уже не один – рядом с ним стоит Сандре, растрепанный и всклокоченный, такой бледный, что веснушки яркими пятнами выступают на его лице. На нем нет и тени привычной улыбки, а в глазах отражается паника.

* * *

Похороны должны состояться через три дня, и все это время я живу в комнате у Сандре, потому что в своей не могу сомкнуть глаз. Как только закрываю их, мне сразу мерещится чье-то дыхание, шепотки и завывания ветра. Мне кажется, что за стенкой кто-то плачет, кто-то бьется, но в соседней комнате живут спокойные студенты-политологи, а с другой стороны соседей у нас и вовсе нет. Некому плакать, это играет больное, раздраконенное увиденным воображение.

Мы трясемся в душном микроавтобусе – руководство «Норне» выделило несколько минивэнов, на которых желающие студенты могли отправиться на кладбище Лёурентиус. Мы заняли один всей командой и никого не пустили больше. Эрлен тоже сидит с нами на дальних сиденьях, привалившись виском к стеклу, и нервно теребит в пальцах какой-то брелок. Я сминаю рукава черной рубашки – ни на чем не могу сосредоточиться. Какофония звуков за пределами автомобиля – клаксоны, метель, пешеходы, шум города – и беседа Сандре и Бьерна сбивают меня с мыслей, но оно и хорошо: размышления, лезущие в голову сейчас, мешают мне жить. Я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться, и Мадлен, точно видя мои попытки, сует мне наушник в ухо, в котором играет английский тяжелый рок. Под скрип электрогитары и мелодичное звучание клавишных мы доезжаем до кладбища – напротив него уже стоит катафалк, немногочисленные родственники, Нора в черном платке и пальто почти до пят. Она не плачет, но выглядит совсем бледной, будто слепленной из известняка. Мне хочется к ней подойти и утешить ее, но что я могу сказать матери, хоронящей единственного сына?

Мы с командой движемся к свежевыкопанной могиле, чуть поодаль от центра кладбища – туда стягиваются все родственники, друзья, студенты «Норне», которых оказывается удивительно мало. Мне всегда думалось, что Юстас был везде и со всеми, неужели так и не обзавелся другими близкими, вне команды? Мадлен и Эрлен держатся поодаль, но отдельно друг от друга, первый – курит одну за одной, а второй не выпускает из рук брелок. Неожиданно метель сменяется мокрым дождем, таким острым, словно с неба на нас летят маленькие осколки стекла.

Хлесткие капли больно скребут по щекам, смешиваясь с солью, пока я сжимаю сырую землю, комкаю ее, но только размазываю по ладоням. Темные кудри липнут к векам, вымоченные дождем, я пытаюсь отбросить их мягким движением головы, но они остаются на месте. Недалеко от свежевырытой могилы стоит светлый деревянный гроб, уже закрытый, а вокруг толпятся люди в трауре. Я прячу взгляд от каждого, кто мельком на меня смотрит, тяжело дышу и сдерживаю рвущиеся всхлипы, от которых скоро треснут ребра. Бьерн стоит по другую сторону от гроба, без земли, и в молчаливом неверии касается пальцами его крышки.

Священник уже ушел, вокруг только плачущие и скорбящие, и я – главный из них, втягивающий носом холодный зимний воздух вместе с удушающей печалью. Сознание ведет отсчет до того мига, когда гроб опустится в могилу, и я делаю несколько неосторожных шагов назад, чуть не шлепаясь в грязь, пока рабочие кладбища подходят с двух сторон и с натугой поднимают тяжелое дерево, чтобы переместить его ниже – в самую яму, где дождь уже оставил небольшие лужицы, не впитавшиеся в глину. Не вижу гроб, но наверняка из светлого он превращается в грязный, когда с глухим ударом касается земли. Я всхлипываю одномоментно с этим звуком, чтобы никто не слышал. Нора подходит к могиле первой, подцепляет горстку земли кожаными перчатками, будто не хочет испачкаться, и бросает ее. Земля падает, лепешками разбивается о светлую крышку. За ней – мужчина, он грузно и медленно присаживается на корточки, берет землю и бросает так же громко. Дождь не заглушает этих ударов, хотя беспощадно лупит по всему вокруг.

Гляжу на свои руки – грязные, в размазанной земле, – и подцепляю новую горстку, перед тем как подойти к яме. Осторожно заглядываю внутрь, будто боясь, что сейчас крышка откроется и он выйдет оттуда – такой же, как при жизни, с каштановыми волосами, задиристой острой улыбкой и хитрым прищуром.

– Покойся с миром.

Сглатываю комок разочарования, заставляю себя оторвать взгляд от светлого дерева и все-таки бросить землю – ее удар об крышку прозвучал жестким приговором. Отшагиваю, поскальзываюсь и почти падаю, но Бьерн ловит меня под мышки и оттаскивает от могилы.

– Покойся с миром, – говорят остальные, но я на них уже не смотрю. Пихаю грязные руки в карманы зимнего пальто, уже мокрого от непрекращающегося дождя. Бьерн помогает мне идти, у ворот кладбища ждет автобус, который отвезет нас обратно в академию. Не хочу туда возвращаться – смотреть на полки, некогда заставленные книгами целиком, на соседнюю незаправленную кровать с голым матрасом, на почти осиротевшую комнату, потерявшую жильца.

Дождь становится тише и тише, когда мы подходим к выходу с кладбища. Я останавливаюсь у небольшой протестантской церквушки, а Бьерн, будто читая мои мысли, протягивает мне металлическую зажигалку с откидывающейся крышкой и пачку сигарет. Медленно вытягиваю одну коричневую, дрожащими руками вставляю между губ и с трудом щелкаю колесиком зажигалки, но у меня никак не получается высечь огонь. Меня колотит, как в лихорадке, но я точно не болен – я дик, лишен рассудка, испуган, в душе искалечен, но настоящая болезнь не трогает меня. Я смотрю туда, где подходит к концу похоронная церемония, и мельком бросаю взгляд на ветвистые деревья, словно за ними кто-то стоит.

Тело обдает волной жара, когда даже издалека я вижу хитрый прищур и острую задиристую улыбку. Он смотрит на меня – ни на кого больше – и выглядит как живой, настоящий, только взгляд мертвый. Жар спадает, и его место занимает липкий паучий холод. Я роняю сигарету, она моментально тухнет в серой слякоти.

– Юстас, – бормочу, закрываю глаза, но, когда распахиваю их вновь, его уже нет.

Когда кто-то подкрадывается сзади, я резко дергаюсь. Сандре чуть не летит в грязный размокший снег, размахивая руками, но все-таки сохраняет баланс и удерживается на ногах. Несколько секунд он просто смотрит на меня, а потом возмущенно набирает в грудь побольше воздуха, но, так и не выразив негодование, выпускает его.

– Ты чего? – недоумевает он. – Обалдел?

– Нечего подкрадываться. – Я перевожу дыхание и прячу руки в карманы.

– Там автобус отъезжает. – Он вздыхает. – Только тебя ждут. Водитель уже злится, но Мадлен забалтывает его.

Мы бредем к выходу с кладбища, Сандре постоянно подталкивает меня в спину, когда я замедляюсь. Минивэн уже заведен, нас просили вернуться до темноты, а на линии горизонта уже сгущаются сумерки. В компании становится спокойнее, но я продолжаю жадно вглядываться в тени кладбища, пока машина не поворачивает, увозя нас в «Норне».

Тренировку, конечно, мы пропускаем.

Нас ждут «Тронхейм Викингс»[7], которые плетутся в конце турнирной таблицы. Они чудом попали в квалификационный этап, и у нас, действующих чемпионов студенческой лиги, вообще нет волнений, но Эдегар все равно сердится, что у нас срывается тренировка за тренировкой. Никто не может собраться в зале – все настолько ошеломлены смертью и похоронами, что редко выходят из комнат и заявляются разве что в столовую. Это я знаю по рассказам Сандре – он таскает мне ужин прямо в комнату вопреки запретам на то, что еду нельзя выносить из столовой.

В общий чат приходит сообщение от Эдегара:

«Завтра в одиннадцать утра жду вас в зале. Через три дня выездная игра».

Все ставят реакции, никто не отвечает, и я тоже тыкаю на поднятый вверх большой палец и отворачиваюсь к стене. Не могу думать о мячах, матчах и очках. Мы на вершине турнирной таблицы в квалификационном этапе, нам особо нечего бояться – «Тронхейм Викингс» ничего не смогут нам противопоставить.

Видение на кладбище не выходит у меня из головы. Могло ли мне показаться, или там действительно стоял Юстас? Но он совершенно точно лежал в гробу – я же сам видел, как захлопывалась крышка. Перебираю всевозможные рациональные варианты, но все-таки не нахожу объяснений: мне нужно с кем-то этим поделиться, но я никак не могу решить с кем. Мадлен меня засмеет, даже не дослушает; Бьерн скажет, что во всем виновата моя богатая фантазия; с Фьером мы не общаемся толком – мне кажется, что он меня боится, а Эрлен для меня чужой человек. Остается Сандре, но пока я не могу набраться смелости, чтобы произнести эти глупости вслух.

«Кажется, Юстас жив».

Или еще хуже: «Кажется, Юстас стал призраком».

Я не хожу на занятия уже второй день, мне сложно просто умыться, не говоря уже о том, чтобы слушать лекции по древнескандинавской литературе или норвежской словесности. В голове пустота звенит каждый день – ее заполняют только разговоры Бьерна и Сандре, которые приходят после занятий и делают проект: они оба учатся на правоведов, да еще и на одном курсе. В такие моменты я заворачиваюсь в одеяло посильнее, натягиваю его почти до ушей и отворачиваюсь к стенке. Они не лезут ко мне пока, но я точно знаю, что скоро начнут – хотя бы перед завтрашней тренировкой. Мне нужно на нее настроиться – взять себя в руки. Принять контрастный душ, впервые плотно поесть, может, выйти на пробежку и намотать пару километров вокруг академии по хрусткому снегу. Пока об этих планах я только мечтаю – лежу на смятой простыне, пялюсь в потолок, а под подушкой безостановочно вибрирует телефон.

– Тебя там зовут. – Сандре врывается в комнату один. Он рано, занятия в это время еще не заканчиваются. – Нора приехала. Собирает вещи Юстаса. Если ты хочешь что-то взять…

– Хочу. – И только это может поднять меня с постели. Я наспех умываюсь, одеваюсь в повседневную одежду: форма валяется в моей комнате, так и не пригодившаяся мне ни разу с похорон.

Академия кажется чужой. Все вокруг галдят, но мне настолько безразлично, что я даже не смотрю по сторонам. Машинально переставляю ноги по ступенькам, поднимаясь на свой этаж. Долго прислушиваюсь, пока стою у двери комнаты, но ни всхлипов, ни рыданий изнутри не доносится. Вообще ничего. Тишина. Может, Нора уже ушла?

Но она в комнате, методично складывает вещи Юстаса в большую спортивную сумку. Рядом стоит еще одна, уже забитая доверху. Шкаф стремительно пустеет – все полки капитана уже вычищены от его вещей, остались висеть лишь несколько пиджаков и спортивная форма.

– Вильгельм. – Нора слабо улыбается мне, как родному сыну, а после заключает в объятия. Я теряюсь немного, но быстро беру себя в руки и тоже обвиваю ее за пояс. Мы стоим так какое-то время и молча поддерживаем друг друга, Нора кладет подбородок мне на плечо и, кажется, все-таки плачет. Не знаю, что сказать, поэтому глотаю все слова поддержки и просто молчу, глажу ее по спине, пытаясь выразить все сожаление в касаниях.

Мы не говорим всю ту чушь, что несут обычно.

«Он будет жить в ваших сердцах».

«Он бы не хотел, чтобы мы плакали».

«Он оберегает нас оттуда».

– Ты можешь выбрать все, что ты захочешь, солнышко. – Нора гладит меня по кудрям, ласково целует в висок, и я чувствую, как от нее легко пахнет вином и пряными духами. Киваю с благодарностью и мягко отстраняюсь, достаю из шкафа белую спортивную форму с красным номером тринадцать и фамилией «Лауритсен» на спине. С полок достаю несколько книг, одну из которых дарил ему я, и кладу на свою кровать. Из тумбочки вытаскиваю йо-йо и статуэтку викинга, забавные носки с волейбольными мячами и турнирную медаль за прошлый год.

– Можно? – почти шепотом спрашиваю я.

– Все, что захочешь, – отзывается Нора, продолжив упаковывать вещи. Решаю помочь ей, складываю свитера, все еще не утратившие запах бывшего владельца, бережно убираю пиджак. Наконец, сумки сложены и ждут у выхода, а мы присаживаемся на кровать Юстаса.

– Приезжай на каникулы, – говорит она, все-таки поднимаясь. – Буду тебе очень рада.

Знаю, что никогда этого не сделаю, но зачем-то киваю.