Мадлен умеет организовывать, и поэтому под тычки и постоянные споры мы украшаем волейбольную площадку к празднику. Сандре растягивает гирлянду «С днем рождения» по всей волейбольной сетке и цепляет края за крепления. Эрлен раскладывает закуски – в основном рыбные, соленые и вяленые, один вид сыра и целую тарелку овощей. Затем в пластиковые миски вытряхивает разные чипсы – праздник Бьерна не может пройти без них. Бумажные стаканчики пока сиротливо стоят пустыми на краю стола, а под ним – недорогое пиво. Нам как раз хватило финансов, чтобы устроить сюрприз. Мы, конечно, обещали Эдегару, что никакого пива на вечеринке и близко не будет, но чуть-чуть слукавили, надеясь, что нас не поймают.

Бьерн должен прийти чуть позже, к половине восьмого, якобы на тренировку. Я сидел на трибунах, закинув ноги на впереди стоящее кресло, и снимал на телефон процесс приготовления, желая запечатлеть наш общий праздник. Сегодня мы снова вместе, как детали механизма, работаем слаженно и усердно. Сандре украшает, Эрлен готовит, Фьер упаковывает подарок, а Мадлен командует. Я с усмешкой фотографирую последнего, когда он легко выхватывает у Сандре воздушный шар и бьет его им по лбу.

– Не так! – ругается он. – Красный рядом с золотым будет смотреться лучше!

Сандре вздыхает, но покорно перевешивает. Я хихикаю, глядя на них, но стараюсь делать это тихо, чтобы меня не заставили тоже что-нибудь надувать или нарезать.

– Ты принял решение, кстати? – спрашивает Фьер, прилепляя огромный бант на коробку. Он глядит на Мадлена из-под светлой челки с мягким прищуром. – Ну, я о «Хеймдалль Вакт»?

– Пока ничего. – Мадлен качает головой, но морщится, всем видом показывая, что эта тема ему неприятна. Мне, должно быть, она тоже была бы не мила, если бы я в разгар сезона решил подписать контракт с другим клубом, да еще и самым отвратительным из всех возможных. С трудом представляю себе Мадлена в их форме.

– А будешь? – настаивает Фьер. У него неожиданно прорезается голос: в последнее время он с нами общается все чаще и бесстрашнее. Наверняка извинения сыграли свою роль, и я рад, что приложил к этому руку. Мягко отлепляюсь от кресла, скидывая ноги со спинки, и поднимаюсь. По-кошачьи тихо спускаюсь.

– Может, ты молча завернешь подарок? – протягивает Мадлен, скрестив руки на груди. – Или у тебя теперь рот не закрывается?

– Или просто кто-то пытается сбежать. – Я ухмыляюсь, подкравшись к французу со спины, и кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает и сбрасывает ее, а потом отвешивает мне такой подзатыльник, что в ушах начинает звенеть. Одурев от этого, я долго моргаю и потираю затылок, а губы сами собой обиженно поджимаются.

– Дурак, – бросает Мадлен, потирая запястье, словно ушибся сам. – Я испугался.

– А я пошутить хотел, – ворчу я, крутя головой и пытаясь избавиться от ноющей боли в затылке. – Вы все такие серьезные, что даже смотреть тошно. Подумаешь…

Он швыряет мне тихое «извини» и движется к Эрлену, чтобы проверить стол. Стараюсь не обращать внимания на его излишнюю нервозность – знаю, что его с утра опять допрашивала полиция. Гляжу ему в спину чуть виновато, но затылок не дает испытать полноценное чувство вины. Помогаю Сандре повесить гирлянду, с которой у него не ладится, а время уже идет к половине восьмого. С любовью Бьерна приходить чуть раньше нам стоит быть готовыми к пятнадцати минутам.

Мы завершаем последние приготовления, и Мадлен придирчивым взглядом окидывает получившийся сюрприз. Мы чуть приглушаем свет, оставляя только софиты. С ними нам любезно помог четверокурсник, который отвечает за звук и свет в академии.

– Какой черт придумал тренировку сегодня… – доносится из коридора, но по голосу сразу понятно, кто идет. Бьерн, видимо, не находит никого в раздевалке и поэтому сразу идет на площадку. Мы выстраиваемся в ряд перед сеткой, Мадлен – по центру, я рядом с ним, а с другой стороны Сандре. Фьер и Эрлен стоят по краям. Как только Бьерн заходит на площадку, мы начинаем петь традиционную норвежскую песню, которой обычно поздравляют с днем рождения. Бьерн замирает, не решаясь сделать шаг дальше. Может, мне только кажется, но в свете софитов у него в глазах будто блестят слезы.

– Это для меня? – вырывается у него, но ответ столь очевиден, поэтому мы ничего не говорим. Мадлен только делает шаг вперед и жестом велит нам расступиться, чтобы открыть стол, который мы накрыли. Мы и правда расходимся.

– Решили, что мы точно не можем пропустить твой праздник! – уверенно говорит он. – А это тебе от нас.

Он протягивает ему запакованный в красную оберточную бумагу подарок, сверху красуется кривоватый бант. Фьер налепил его с трудом, словно торопился, а тот никак не хотел цепляться. Коробка достаточно объемная, мы долго не могли придумать, что подарить, пока однажды не посмотрели на его тренировочные кроссовки.

– Пусть они всегда приносят тебе удачу на играх! – Сандре легко треплет его по волосам.

Бьерн недоуменно хмурится. Он явно рад, как ребенок, но никак не может выразить свои эмоции. У него с губ срываются только какие-то междометия, но потом он по очереди крепко обнимает каждого из нас.

– Спасибо, – шепчет он, перед тем как открыть коробку. – Для меня никто и никогда такого не делал. Вы – лучшая команда.

Он дрожащими руками вскрывает подарок и, когда видит кроссовки, чуть не роняет их. Еще раз обнимает всех, а потом примеряет и прыгает несколько раз. Мы выбирали хорошие – достаточно пружинистые, мягкие, а еще – яркие, чтобы Бьерн еще увереннее чувствовал себя на поле. Кажется, они и правда ему подходят, потому что теперь он отказывается их снимать.

– Сделаем селфи? – предлагаю я, доставая телефон. Небольшой фотоотчет с подготовкой у меня уже есть, а такой момент командного единения мне хочется запечатлеть особенно. Бьерн, как самый высокий, предлагает щелкнуть и берет телефон. Мы группируемся у сетки так, чтобы было видно и нас, и площадку, и гирлянду «С днем рождения», а потом фотографируемся. Разглядывая кадры после, я не могу сдержать улыбки. Мне хочется обнять их всех, а чувства разрывают – и дружба, и гордость, и азарт от предстоящей игры.

Бьерн достает пиво, ставит в центр стола и выдает каждому по жестянке. Он купается во внимании, и я не могу его осуждать. Рыбные и сырные закуски уходят быстро, в тренерской стоит еще торт, но мы решаем вынести его позже, когда праздник будет подходить к концу.

Сандре находит в той же тренерской колонку и включает музыку. Мелодичные напевы приятно звучат, совсем ненавязчиво, но тянет танцевать. Я легко отбиваю ногой ритм в такт, Мадлен забавно качает головой, а Бьерн даже подпевает, хотя у него нет ни слуха, ни голоса. Вечеринка настолько приятная, что совсем не хочется, чтобы она заканчивалась. Напитки исчезают, как и закуски, все тихо переговариваются и обсуждают то предстоящую игру, то грядущие экзамены. Бьерн обещает надрать задницы «Полар Линкс», но Фьер – пессимистично настроенный, как всегда, – предлагает сначала сделать, а потом отметить.

– Я за тортом, а то мы про него забудем. – Сандре улыбается, и я достаю зажигалку из кармана, чтобы отдать ему. Свечки – ровно двадцать штук – нужно зажечь. Бьерн, еще ни о чем не подозревая, копошится возле стола с закусками и доедает последний кусок копченой рыбы. Надеюсь, что он, вечно голодный, сегодня останется сытым.

В коридоре, ведущем в спортивный зал, слышатся шаги. Сначала я не придаю им значения – мало ли кто мог прийти в раздевалку? Тренер или ребята из запасных забыли что-то на тренировке. Но топот становится ближе, людей явно много, и я стараюсь подавить тревогу, которая скребется внутри.

Первым выныривает Сандре с тортом. Он в полный голос начинает петь праздничную песню, и мы подхватываем ее нестройным хором. Бьерн промокает глаза, снова предаваясь чувствам, но свечи задуть не успевает. В спортивный зал вламываются. Сандре чуть не роняет торт, а я отступаю на пару шагов, невольно прячась за спины товарищей. Заходит полиция, с ними – Эскиль и Нора. Полицейских трое, они в форме и, кажется, настроены решительно.

Мы переглядываемся, но такое неожиданное вторжение явно у всех вызывает недоумение. Бьерн все-таки дует на свечи, но, кажется, без всякого загаданного желания. От них поднимается двадцать легких струек дыма. У меня в горле резко высыхает, и мне хочется воды или пива, которого, как назло, в жестянке почти не остается.

– Магнуссон? – тянет полицейский. Он скользит взглядом по нашим лицам, пока не находит лицо Мадлена и не останавливается на нем. – Вы арестованы по обвинению в убийстве Юстаса Лаутрисена.

Он достает какую-то бумажку, протягивая ее Мадлену. Он берет ее дрожащей рукой и поднимает на нас изумленные глаза.

– Я не делал этого… Вы что… – бормочет он. С него слетает вся спесь. Он очевидно испуган и бледен, взгляд бегает от нас к полицейским и обратно. Мадлен точно ищет на наших лицах раздражение или осуждение, но я недоумеваю, Бьерн сердится, а Сандре вообще сбит с толку. Фьер и Эрлен чуть расступаются, когда полицейский подходит ближе к Мадлену и защелкивает на его запястьях наручники. У француза дрожат руки, а сам он шепчет тихое Merde и шмыгает носом.

– Я не делал этого! – кричит он, и его голос эхом разлетается под высоким потолком. Площадка сейчас пустынна, и звуки все особенно ярки. – Что за чушь?!

– Ваши отпечатки нашли на месте преступления, – кратко говорит Эскиль, но почему-то не сводит глаз с меня. Я ежусь от его колкого взгляда, меня передергивает. – Это слишком весомая улика, Магнуссон. На выход.

Мадлена вытягивают из нашей толпы и легко подталкивают в спину. Он запинается о собственные заплетающиеся ноги, практически падает, но все-таки удерживает равновесие. Я никогда раньше не видел его таким затравленным, но он смотрит на нас диким волчком, чуть трясет наручниками, которые ему явно мешают, и пытается взглядом сказать, что не виновен. Уверен, он чувствует себя зверем в капкане, когда его ведут к выходу из зала.

Мы все еще не смеем пошевелиться. Я, кажется, почти не дышу: мне так трудно смотреть на сгорбившегося от невидимой тяжести Мадлена, что я отвожу взгляд. Теперь ему не нужны ни «Хеймдалль Вакт», ни победы, ни стипендия. Отвешиваю себе мысленную оплеуху от этих мыслей – может, все обойдется? Может, он выцарапается оттуда?

– Это не он, – раздается неожиданно голос у меня за спиной. Тишина становится еще более ощутимой и напряженной, когда затихают даже шаги полицейской процессии. Мадлен изумленно оборачивается, и в его взгляде застывает страх.

Я не сразу узнаю, чей это голос. Только позже понимаю, что от сиплости в нем я не смог разобрать Бьерна.

– Это я его убил, – повторяет он, и внутри все обрывается.