Игра днем. Мы переодеваемся в полном молчании. Иногда скрипит лавочка, иногда кто-то слишком громко ставит бутылку на скамью, иногда хлопает дверца шкафчика. Еле сдерживаемся – мы договорились высказать претензии после матча, но они копятся. Мадлена наверняка переполняет злость, Бьерн выглядит виноватым, и я сомневаюсь, что сегодня он попадет по мячу и без договорного матча. Мы в полном дисбалансе: еще немного, и возненавидим друг друга. Я с силой и раздражением натягиваю наколенники – мне тяжело быть в такое обстановке, когда немыслимо бесит все, а вокруг витает почти осязаемое напряжение.

Сандре даже не пытается нас сплотить. Он устало сидит у окна, положив голову на подоконник, и вертит в руках телефон.

– Мы сегодня должны победить… – робко начинает Фьер, от которого я жду это меньше всего.

– Да заткнись ты, – бросает Мадлен и первым выходит из раздевалки. Видя, как поник Фьер, я ободряюще треплю его по плечу. Он прав, о чем я тут же ему шепчу, просто никто не настроен на разговоры. В таком состоянии нельзя выходить, но мы выходим и уже ни на что не надеемся.

«Хеймдалль Вакт» разминаются, а Эдегар нас явно заждался. Он гневно машет рукой, веля нам ускориться, и мы прибавляем шаг. Он отчитывает нас, чем делает еще хуже, а потом отправляет разогреваться на нашу сторону площадки. Выполняем базовые элементы, чтобы разогреть мышцы. Трибуны заняты нашими болельщиками, многие держат флаги с символом нашей команды – темным волком, напоминающим грима. Сесть некуда – занято каждое место. Такого аншлага не было с прошлого чемпионата, на предварительный этап ходило явно не столько народу. Будет обидно проиграть. Мадлен все еще на взводе, и по нему это видно, а Сандре разминается слишком нервно. Сегодня вся игра будет такой, если мы не соберемся.

«Надеюсь, этот матч будет честный», – точно думает каждый из нас, но никто не произносит вслух, чтобы лишний раз не задевать Бьерна. Тренер пытается командовать, но мы его не слышим. Эрлен растерян настолько, что чуть ли не падает во время разминки, а «Хеймдалль Вакт» противно смеются. Легко встряхиваю сокомандника за плечо.

– Порядок?

– Да, – он кивает, – спасибо.

Матч начинается нашей подачей: Сандре на удивление выигрывает жеребьевку и оставляет выбор площадки соперникам, а сам забирает первый мяч. Думаю, что решение стратегически правильное – у нас есть время, чтобы сыграться за те несколько секунд, пока они перебрасывают мяч на своей стороне. Я готовлюсь принимать мяч, но он летит не в меня, а в левый край площадки, у которого стоит Фьер, и он принимает его. Тот легко отлетает в сторону Мадлена, он виртуозно пасует на Сандре. Капитан выходит в атаку, и мяч звонко ударяется о противоположную сторону площадки, прямо рядом с либеро соперников.

Сначала стоит оглушительная тишина, а потом трибуны взрываются ревом. Мы неверяще переглядываемся – никто не может осознать, что мы открыли счет. Мяч снова уходит к нам, и Бьерн опять подает. Он делает это с особенной злостью, целится будто в голову либеро, и я не могу его осуждать. Наоборот, подбадриваю и за спиной показываю большой палец. Кожей чувствую, что друг улыбается.

Удар сильный, мяч летит почти со свистом, и либеро опять его не принимает. Трибуны вопят, а Эдегар смотрит на нас ошалелым взглядом. У нас такие же круглые глаза – мы были не готовы к тому, что «Хеймдалль Вакт» слабаки. Их тренер, поправив зеленую олимпийку в тон командной формы, что-то угрожающе кричит им, и со стороны это выглядит жутковато. Мяч снова летит к Бьерну, краем глаза замечаю его довольный оскал.

Мы выигрываем еще пять очков, перед тем как отдаем подачу противникам. Оставляем за собой и первые две партии, остается победить еще в одной, чтобы утереть нос «Хеймдалль Вакт» и закрепиться в турнирной таблице понадежнее.

– Если так и дальше пойдет, мы их раскатаем! – Мадлен радуется и будто уже не сердится на Бьерна, который, на самом деле, сияет от того количества очков, которые сегодня принес команде. – Прикиньте, а мы боялись! C’est incroyable[17]!

– Ну, подождите, – журит нас тренер, но только для видимости. – Еще одну партию выиграть надо. Но вы справитесь, я в вас…

Голос тренера тонет в омуте страха, который окутывает всего меня целиком, когда я поднимаю голову и вижу три фигуры на самой верхней трибуне. У них нет лиц, а облачение напоминает плащи. Они полностью черные, словно силуэты. Волосы – такие же черные – струятся до самых пят. У них нет глаз, но смотрят они прямо на меня.

Догадываюсь, зачем они пришли, – напомнить о долге.

Вокруг ничего нет, внутри – пусто, я сжимаю мокрые ладони и бросаюсь к выходу из зала. Не слышу ни окликов, ни трибун, ни свисток судьи, просто бегу, не чувствуя под собой пола. Вообще ничего не чувствуя – только вакуум и пустоту.

Только добежав до раздевалки, понимаю, что легкие жжет от недостатка кислорода, а значит, все это время я даже не дышал. Без сил падаю на скамейку и вытягиваю ноги, все тело колотит. Я закрываю глаза, но силуэты до сих пор стоят недвижимой картинкой в мыслях, трясу головой, но не могу от них избавиться. Сознание уплывает, и я не пытаюсь его удержать. Прохлада в раздевалке вместе с ужасом вызывают озноб, руки потеют, а зубы клацают, будто у меня лихорадка.

Издалека слышу голоса – они знакомые и незнакомые одновременно. Не разобрать толком, кто говорит, кажется, что все разом. Один из подошедших трясет меня за плечи, но я боюсь посмотреть, думаю, что это норна пришла за мной и теперь хочет забрать жертву.

– Вильгельм! – голос становится громче, и я все-таки приоткрываю глаза. Сквозь тонкую щелку расплывчато вижу Эдегара, склонившегося надо мной. Он безжалостно еще раз встряхивает меня и, когда я окончательно прихожу в себя, отпускает.

Он не один – вокруг него толпится вся команда. Бьерн приоткрывает форточку, чтобы запустить свежий воздух.

– Что случилось? – нервно спрашивает тренер. – В порядке исключения нам разрешили взять перерыв на пятнадцать минут. Тебе плохо?

– Он вон какой бледный. – Мадлен взволнованно присаживается рядом и приподнимает мое лицо за подбородок, а я даже вырваться не могу. – Тошнит?

Сандре кладет руку мне на лоб.

– Еще и мокрый весь. – Он опускается на корточки напротив. – Что произошло?

Они налетают как коршуны, требуют объяснений, которых у меня нет. Я не могу сказать, что на матч пришли привидения, – они сразу отправят меня в больницу, и не к доброй Берте в крыло, а в настоящую. Протираю глаза от пота, зачесываю волосы назад и еле слышно шмыгаю носом.

– Поплохело, – вру я. – Не смогу играть.

– В смысле не сможешь? – Эдегар хмурится. – Вильгельм, у нас нет хорошего запасного либеро. Надо продержаться еще одну партию. Давай, что болит? Сейчас замотаем.

Он придирчиво оглядел меня на предмет травм, но у меня их не было. Щемило внутри, где не видно. Я не хотел подставлять команду, но и вернуться в зал не мог – все равно бы не принял ни одну подачу и постоянно косился бы на верхние трибуны. Тренер нервно переминается с ноги на ногу, пока я упрямо молчу и качаю головой.

– Я не смогу, – упираюсь я, откинувшись головой на шкафчик, дверца которого жалобно скрипнула от столкновения. – Не просите. Я туда не вернусь.

– Да ты всех подставляешь! – срывается Бьерн, и я сдерживаю раздражение, проглатывая едкую фразу, что не ему меня судить. – Мы почти выцарапали победу, а теперь точно просрем!

Нервно тру виски. Они теперь не просто стая коршунов, они разъяренные хищники, готовые разорвать меня в клочья. Мне непривычно быть объектом агрессии: раньше никто не смел так делать, потому что Юстас всегда защищал меня. Теперь его не было. Мне кажется, что еще несколько минут, и они растерзают меня окончательно. В уголках глаз собираются слезы, и я запрокидываю голову.

– Выйдите, пожалуйста, – просит Сандре и начинает подталкивать команду к двери.

Те неохотно двигаются на выход, Эдегар долго топчется в проеме, но в итоге тоже скрывается в коридоре. Капитан плюхается рядом со мной, крепко сжимает плечо. Я сначала никак не реагирую, а потом сбрасываю его руку. Пара слезинок все-таки скатываются, капают с острого подбородка, и я опускаю голову, надеясь, что Сандре этого не заметил.

– Ты его видел, да?

Утыкаюсь в колени и нечленораздельно бормочу, что это был не он. Но Сандре не разбирает, и оттого принимает мои слова за согласие. Нервно треплет по волосам, а потом протягивает воду. Жадно делаю несколько глотков, зубы стучат прямо по горлышку, и, когда отнимаю пластик от губ, чувствую металлический привкус. Сглатываю его, но тошнота все равно подступает.

– Ты просто испугался, – мягко говорит Сандре, и его тон успокаивает. – Послушай, Вильгельм, это правда стресс для нас всех. Юстас был твоим лучшим другом, поэтому для тебя – в особенности. Но его там не было. И сейчас нет. Пожалуйста, доиграй с нами матч. Давай договоримся, если ты его увидишь, как придешь, – я попрошу тренера о замене.

Меня раздражает, что он говорит со мной как с душевнобольным, но, наверное, для него я таким и являюсь. Его слова звучат логично, и, пусть мне и страшно возвращаться в зал, я все равно соглашаюсь. Допиваю воду, отправляю бутылку в урну и киваю.

– Договорились.

Когда захожу на площадку, первым делом бросаю взгляд на верхние трибуны, но они пусты. Не могло же мне показаться… или могло? Тру щеки, чтобы добавить им хоть немного румянца – что тренер, что команда уже сказали, что я болезненно бледный. «Хеймдалль Вакт» недовольны задержкой, они синхронно цыкают, когда я возвращаюсь, и закатывают глаза. Я подцепляю еще одну бутылку воды, во рту сохнет от стресса, но мне уже легче – теней правда нет. Но страх все еще преследует, хоть я и стараюсь взять себя в руки.

– Одна партия, – просит Эдегар. – Соберись.

Собираюсь как могу, из последних сил отражаю мячи «Хеймдалль Вакт». Они прицельно бьют только в меня – что атаки, что подачи, – и я чудом успеваю их отбивать. Несколько раз пропускаю, Фьер старается меня прикрывать, но и ему не всегда удается. Не могу осуждать их за тактику – Бьерн тоже всегда ударяет в слабое звено, но мне непривычно, что на площадке это звено – я.

Мы идем вровень – опережаем их всего на одно очко перед решающей подачей. Мяч на их площадке, и я оглядываюсь на мгновение, чтобы удостовериться, что трибуны пусты. Там правда никого нет, и только свисток судьи вынуждает меня сконцентрироваться на игре. Конечно, летит в меня – я принимаю мяч, но не успеваю шагнуть, поэтому он летит не в сторону Мадлена, а вообще к Сандре. Тот, чудом дотянувшись, отправляет его за сетку. Все происходит как в замедленном эффекте – мяч перелетает на сторону «Хеймдалль Вакт», те принимают его, и он опять приближается ко мне. Бьерн кричит, отталкивая меня, и принимает его сам, отправляя сильным ударом сразу на Мадлена, а тот возвращает мяч ему. Бьерн сам выходит в атаку.

Я закрываю глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Нога от удара болит, но это кажется неважным, потому что раздается свисток, знаменующий победу нашей команды. Сижу на оранжевом виниловом полу, чувствуя холод, и краем глаза замечаю, как темные силуэты скрываются за дверью. Их никто не видит, кроме меня, все радуются победе. И мне приходится примкнуть к ним, когда Сандре помогает подняться, а потом налетает и остальная команда, стискивая в объятиях.

Этой победой мы закрепляемся в таблице и утираем нос «Хеймдалль Вакт», но я еще никогда раньше так не боялся того, что будет дальше.

* * *

Вечером мы собираемся в комнате Сандре – соседа у него по-прежнему нет, поэтому и отметить победу здесь удобнее всего. Бьерн откуда-то притаскивает пиво, Мадлен из закромов достает снэки: вяленую рыбку, чипсы, орехи, сухарики, остальные несут фрукты с ужина. У нас получается отличное застолье – не такое шикарное, как могло бы быть, отмечай мы где-то в ресторане, но и не совсем бедное. Закинув в рот пару орешков, я тянусь к жестяной банке и делаю пару глотков, а потом разваливаюсь на кровати Сандре, откидываясь спиной на стену. Из колонки негромко играет музыка, чтобы не привлекать внимание комендантов.

Мы впервые вшестером. Обычно с нами не отмечал Фьер, иногда отказывался и Мадлен, а сегодня мы собрались вместе. И первый тост звучит за это. Бьерн окончательно убавляет музыку, а потом тихо прокашливается.

– Я должен объясниться, – неожиданно начинает он.

Мадлен откладывает телефон, а Сандре смотрит на него с интересом. Даже я подтягиваюсь повыше, чтобы не полулежать, а видеть лицо Бьерна. Он нервно скребет пальцами по бритой макушке и набирает в грудь побольше воздуха. Фьер, сидящий на подоконнике, делает глоток и приоткрывает окно.

– Мне очень нужны были деньги.

– А кому они не нужны? – хмыкает Мадлен, но Сандре пихает его локтем в бок, и француз утихает, потирая ушибленное место.

– Они нужны были мне срочно, дома проблемы… В общем, не было другого выхода. – Бьерн пристыженно опускает глаза. Я не свожу с него внимательного взгляда. – Тренер предложил быстрый вариант.

– Эдегар знал?! – вскрикиваю я. – Да как он…

– Как объяснил, хотел поквитаться со старым товарищем. Не суть. Это было всего раз, матч не влиял на наше положение, он был для нас незначительным!

– Хуже проигранной игры может быть только слитая, – мрачно замечает Сандре, и щеки Бьерна заливает румянец. – Ты чем думал, когда соглашался на это?

– Наверное, у тебя просто не было ситуации…

– У меня были разные ситуации, – с нажимом говорит капитан, нервно завязывая волосы в хвост. Кажется, он еле сдерживается, чтобы не высказать Бьерну все. – И это не повод лгать. Тем более не повод наживаться на этой лжи.

– Ты такой правильный, что аж тошно…

– Ca suffit[18]! – громогласно прерывает их Мадлен, и они оба замолкают.

Бьерн сдержанно кивает и еще раз смотрит на нас.

– Полиция считает, что это я убил Юстаса. Из-за наших конфликтов, – неожиданно продолжает он, и у меня внутри все замирает. – Он знал о матче. Мы случайно встретились в баре, когда букмекер отдавал мне деньги. Ну и Юстас догадался. У меня есть алиби, но… Если начнут раскручивать эту цепочку, все накроется к чертовой матери. Расследований будет куча, кубка наверняка лишат, а меня вообще попрут из команды и академии. Да и нас дисквалифицируют всех.

– По-моему, твоя свобода важнее. – Мадлен недоуменно смотрит на него, а потом на всякий случай уточняет: – Ты же не виноват?

Бьерн качает головой.

– Нет, конечно. Юстас был тот еще мудак, но смерти ему я не желал. Мы дрались пару раз, однажды я зарядил ему прямо в коридоре. Это было незадолго до его смерти, оттуда и кровь, наверное. – Он устало утыкается в колени и закрывает голову руками. – Не знаю, что будет дальше. Но пока я у них главный подозреваемый.

– А кто еще? – невольно вырывается у меня. Я и сам не заметил, как придвинулся к краю постели, и теперь внимательно глядел на Бьерна. Ладони потеют от волнения, становятся скользкими, и я, перехватив банку другой рукой, вытираю правую о покрывало. – Ну, может, полиция тебе говорила.

– Это ты у нас близок с Эскилем. – Мадлен хмыкает, но я пропускаю его колкость.

– Да ничего они не говорят, – продолжает Бьерн. – Знаю, что раньше подозревали Сандре, но я, кажется, выбил джекпот. Они уверены, что это я. Запретили покидать кампус, так что теперь я вечный узник этих стен.

Он невесело смеется и несколькими глотками осушает примерно половину банки. Его смех эхом отдается в тишине и наверняка слышен на улице. Мы молчим. Мне не смешно, и потому я гляжу на него взволнованно. Сандре озадаченно теребит край рукава, Фьер постукивает кончиками пальцев по подоконнику, а Эрлена вообще не слышно – он сидит в углу в кресле и только тяжело дышит, будто у него заложен нос.

Местом на чемпионате никому не хочется жертвовать, и нам остается только молиться, чтобы полиция разобралась поскорее. Если начнут наводить шумиху, мы пропадем.

– Все будет хорошо. – Я первым подаю голос. – Они во всем разберутся.

– Верю в это, – слабо отзывается Бьерн, откидываясь спиной на кровать. Пустая банка, быстро выпитая, валяется у него под ногами. Мадлен включает музыку, чтобы хоть как-то перебить давящую тишину, а мне даже трудно представить, что сейчас творится у Бьерна внутри.