Чтобы отвлечься от мыслей о предстоящих тренировках и игре, листаю книгу. Комнату заливает дневной свет, освещая каждый ее уголок, поэтому мне не так страшно в одиночку лежать на кровати и переворачивать страницы.

Переплет кажется совсем старым, будто напечатанным в далекой древности, часть букв плохо видно, они почти стерлись со временем. Я лениво бегаю глазами по строчкам, поедая злаковый батончик и шелестя фантиком. До тренировки не так много времени, но я все равно переворачиваю страницу за страницей. Кто такие норны, знают в академии все. Некоторые думают, что это байка для первокурсников, а некоторые бросают в фонтан Урд монетки или просят у Скульд быть милостивой к ним на предстоящем экзамене. Подробнее об этом я узнал на лекциях по древнескандинавской литературе – герр Карлсен рассказывал нам о трех женщинах-волшебницах, которые отвечают за судьбу. Урд – за прошлое, Верданди – за настоящее, а Скульд – за будущее.

В книге это повторяется, поэтому я не заостряю внимание на том, что уже знаю. Привлекает внимание гравюра норн – три женщины водят хоровод вокруг небольшого огня. От их рук тянутся в разные стороны нити, и я догадываюсь, что это нити судьбы, которые норны вольны продолжить плести или перерезать в любой момент. Они все красивы: у них длинные шелковистые волосы и тонкие черты лица. Мне кажется, что если бы они существовали на самом деле, то выглядели бы по-другому: Урд представляется седовласой пожилой леди, способной укорить одним взглядом; Верданди – опытной взрослой женщиной, прообразом матери, которая защитит своих детей от невзгод; а Скульд – вздорной девушкой с чуть хищной улыбкой и невыносимым характером. Касаюсь гравюры пальцами, чувствую шероховатость бумаги. Много уголков в книге загнуто – не представляю, зачем Юстас делал столько отметок, почти через каждый десяток страниц.

Размышления прерывает сообщение из общего чата.

«Жду всех раньше. Встречаемся через полчаса».

Даже через сообщение понимаю, как Эдегар напряжен. Еще бы! Завтра матч, и мы все волнуемся – прощаться с чемпионатом не хочется никому.

Бросаю книгу недочитанной и собираюсь на тренировку. В раздевалку прихожу одним из первых – в углу разве что сидит Фьер, натягивающий наколенники. Он здоровается со мной, и я улыбаюсь ему в ответ – раньше этого почти никогда не было, и мне в новинку перекидываться с ним взглядами. Снежная стена между нами словно начинает таять после смерти Юстаса.

– Не знаешь, что с Бьерном?

Я не привык к звучанию его голоса. Это странно, но он слишком резко вспарывает тишину. Вздрагиваю, когда понимаю, что Фьер обращается ко мне. Светлые волосы он зачесал назад, наколенники натянул и теперь сидит на скамейке, переливая воду из большой бутылки в пластиковую, которую удобно взять с собой.

– Не знаю. – Пожимаю плечами. – Нам ничего не говорят.

Фьеру наверняка любопытно, но он умело маскирует это за маской безразличия. В тон мне пожимает плечами, сдержанно улыбается и делает глоток, словно стараясь за привычными действиями скрыть неловкость от незадавшегося диалога.

– Надеюсь, он вернется, – наконец, говорит Фьер, хотя это звучит не особо искренне. Он постоянно зачесывает волосы, а они все равно неровными прядями, словно его неаккуратно подстригли, спадают ему на лицо.

– Да, без него у нас шансов мало.

Тоже переодеваюсь. В раздевалку подтягиваются Сандре и Мадлен. Последний выглядит усталым и сердитым, а вот новый капитан в бодром настроении. Он сразу завязывает волосы в хвост и начинает рассказывать нам о просмотренном матче «Хеймдалль Вакт» с командой Университета Осло. Он так восторженно об этом говорит, что я не сразу осознаю – Университет Осло проиграл «Хеймдалль Вакт».

– А что веселого? – вперед меня удивляется Мадлен. – Ничего, что нам с ними завтра играть?

Сандре неловко тушуется, и на его щеках выступает румянец.

– Ну, они просто классно играли… Вот и решил вам рассказать…

– Может, запомнил их слабые стороны? – хмыкает Эрлен, но выходит беззлобно.

– Не запомнил, – бурчит Сандре и отворачивается, стягивая футболку.

– Зато у нас слабых сторон полно. Куда ни плюнь, везде слабость. – Мадлен качает головой, доставая из сумки тренировочную форму. – Центрального блокирующего нет, «Хеймдалль Вакт» нас завтра размажут.

– Будешь так ныть, точно размажут.

От голоса у двери мы вздрагиваем и синхронно оборачиваемся. В раздевалке все замолкают, только жужжание ламп и остается слышно.

– А центральный блокирующий у вас все-таки есть, – продолжает Бьерн и кидает сумку на скамейку. Мы превращаемся в многоногое и многорукое чудовище, пока крепко обнимаем его все вместе и заваливаемся на пол. Только поднявшись и отстранившись, могу его рассмотреть. Чуть помятый, явно невыспавшийся, с какой-то ссадиной на губе, но улыбающийся во весь рот и… счастливый.

– Ты как тут? – Сандре крепко пожимает ему руку, помогая подняться.

– Пока отпустили и запретили покидать кампус. – Его это, кажется, забавляет. – Я номер один в списке подозреваемых.

Не понимаю, почему он веселится, – совсем нет повода. Если за него возьмутся серьезно и начнут копать, мало ли какие секреты вскроют.

– Говорили, что на тебе его кровь нашли.

– Да ладно. – Бьерн отмахивается. – Ну, нашли. Драка была, дал ему по морде пару раз. Уже нашли записи с камер и парочку свидетельниц.

– М-м-м, – многозначительно протягиваю я, а потом захлопываю дверцу шкафчика. – Тренироваться-то можешь? А играть?

– Сейчас покажу.

Мы загораемся от его настроя. «Хеймдалль Вакт» уже не так пугают, как несколько минут назад. С Бьерном у нас, по крайней мере, есть шансы, а домашние матчи всегда проходят спокойнее. В стенах «Норне» мы все чувствуем себя увереннее, и, заходя в тренировочный зал, я обещаю себе бросить монетку в фонтанчик Урд. Так, на всякий случай.

* * *

«Хеймдалль Вакт» приезжают утром. Мы наблюдаем за ними из окна раздевалки – через полчаса начинается наше время тренировки, а сразу после – их. Несмотря на то что иногда соперники теснят нас на своих площадках, мы никогда не поступаем так же и всегда уходим вовремя. Сегодня воздух особенно заряжен напряжением – каждый изучает крепкие спины игроков, иногда восклицает: «О, это же Лауритц, десятый номер», но потом общий гомон стихает и оставляет после себя только тишину. Никто из нас особо не верит в победу – Бьерн уставший, и подачи его совсем не такие сильные, как раньше; пасы Мадлена перестают быть чарующими; а атаки Эрлена все еще оставляют желать лучшего.

Я тоже боюсь подкачать в защите. Наколенники неприятно трут кожу, и я подтягиваю их прямо на ходу.

Соперники не выходят из головы – они похожи на машины, а мы – на команду сопляков. Сдерживаю разочарованный вздох, когда тренер достает мячи и нам приходится их подхватить. Сегодня силовая тренировка минимальная по времени, но максимальная по нагрузке. После нее уже хочется упасть на лавку и вытянуть ноги, со лба капает пот, а мышцы ноют, но после мы отрабатываем элементы – пасы, подачи, приемы и атаки. Во всем зале раздаются только звонкие удары мяча то об руки, то об пол, то об стены. Никто не болтает сегодня. Тренер наверняка думает, что мы нацелены на результат, но нам просто не до смеха. «Хеймдалль Вакт» нас раскатают, и в этом я уже не сомневаюсь.

Отбив очередную подачу, я падаю на колени и с шумом и свистом выдыхаю из легких весь воздух. «Не могу больше», – хочу сказать, но тренер велит подниматься, и ноги работают словно сами по себе. Встаю и принимаю мяч еще несколько раз, стараясь довести его до Мадлена как можно точнее. Мою форму можно выжимать, кудри прилипли ко лбу, а с кончика носа стекают капли. Мы все такие – на кого ни глянь.

– Достаточно на сегодня. – Эдегар дует в свисток. – Завтра собираемся в десять. Нам нельзя проиграть. Надеюсь, вы помните.

Только сейчас замечаю, что в зал стянулись противники. Это не по правилам – они не могут присутствовать на нашей тренировке, и я догадываюсь, что тренер поэтому так резко сворачивается. «Хеймдалль Вакт» сидят в ряд на трибунах – шестеро основных игроков и несколько запасных. У них темно-зеленая форма с желтыми цифрами, а либеро, наоборот, в желтой майке с яркой изумрудной девяткой на груди. Он неприятный, и они все такие же – у них излишне ожесточенные лица, сильно выделяющиеся рельефные мышцы и злость во взгляде. Я чуть ежусь, но Бьерн, как обычно, весело скалится.

– Боишься? Брось, Вилли, такими, как ты, они не завтракают. – Он забавляется, а мне не смешно. Поэтому я тыкаю его локтем в бок и хмурюсь еще больше. Со стороны наверняка напоминаю насупленного крота, и судя по тому, что Мадлен прыскает, оказываюсь прав.

Появляется их тренер. Игроки точно ему под стать. Он мускулистый, высокий, в темных волосах виднеются проблески седины. У него массивная челюсть, а еще он громко жует жвачку, и это невольно раздражает. Они с Эдегаром пожимают друг другу руки и отходят в сторону.

– Пойдемте в раздевалку, – велит Сандре сразу же. Наверняка он тоже приметил недобрый вид их капитана. Мы семеним почти гуськом за нашим лидером, но я слишком долго задерживаю взгляд на их либеро, поэтому он усмехается и чуть подается вперед.

– Как плохо, что Бьерн больше не продает матчи, – неожиданно тянет он, и его глаза отливают хищным желтым блеском. Или это из-за майки? – Тогда бы и трудиться особо не пришлось. Сразу бы размазали.

Мы замираем, даже Сандре больше не спешит уйти в раздевалку. Бьерн меняется в лице – рот возмущенно приоткрывается, в глазах появляется недобрый блеск. Не могу осознать смысл слов – что значит «продает матчи»? Мадлен осознает все первым и хмыкает:

– Договорные матчи?

И я не могу понять, к кому он обращается – к Бьерну или к либеро «Хеймдалль Вакт». Одного маленького кивка от игрока соперников хватает, чтобы Бьерн вышел из себя. Он отталкивает с пути Сандре и вцепляется тому в желтую майку.

– Я тебе сейчас!.. – Он замахивается, и его кулак по касательной проходит по скуле либеро. Тот в долгу не остается, подскакивает с лавки и бросается на Бьерна. Начинается потасовка – мы пытаемся оттащить нашего игрока, противники – своего. Бьерн кричит что-то нечленораздельное, либеро матерится, Сандре – тоже ругается, но цензурно. Один Мадлен веселится – но ему всегда весело, и к этому уже все привыкли.

Потасовку прерывает звонкий свист сразу от двух тренеров.

– Разошлись! Альвгейр, прочь! – рявкает глава соперников, и либеро отшатывается, потирая ушибленную скулу.

Бьерн дышит, как разъяренный бык, и Сандре поскорее уводит его в раздевалку. На оранжевом виниле кровь, и я быстро затираю ее кроссовкой, чтобы никто не увидел. Мы выскакиваем в коридор, до раздевалок уже недалеко. Только оказавшись там, Бьерн изо всех сил ударяет кулаком по дверце ближайшего шкафчика, и она, вдавившись внутрь, неаккуратно гнется.

– Сядь! – рявкает Сандре, и от его крика разве что стекла не звенят. – Мало тебе домашнего ареста, хочешь, чтобы на тебя еще одно заявление написали?!

Мы напряженно стоим напротив Бьерна, словно он один против нас пятерых. Но никто не знает, что ему сказать. Фьер и Эрлен держатся позади – они явно побаиваются неадекватного сокомандника, и я не могу их осуждать. Наоборот, заслоняю собой ребят, зная, что ярость Бьерна на меня не выплеснется никогда.

– Это правда? – хищно прищурившись, спрашивает Мадлен.

Бьерн не отвечает, но его молчание многозначительно. Он снова ударяет кулаком по шкафчику, громко выругивается и утыкается лбом в поврежденный металл.

– Merde! – ругается Мадлен. – Merde! Ты просто намеренно сливал наши матчи?! Черт, ради чего?!

Бьерн молчит. Его плечи вздымаются от тяжелого дыхания и изредка вздрагивают. Я бы мог сказать, что он плачет, но это не в его правилах – показывать всем свою слабость. Он проводит рукой по бритой макушке, волосы на которой чуть отросли, и медленно кивает.

– Получается, когда мы в прошлом году еле выцарапались из квалификационного этапа, а у тебя была якобы травма руки, – это все была ложь?! – Мадлен начинает заводиться сильнее, а это уже нехорошо. Сандре кладет ладонь ему на плечо и легко встряхивает.

– Остынь, – просит он, почти требует. – Мы не можем разругаться сейчас. Нам завтра играть тяжелейший матч.

В его словах есть правда, но я боюсь, что накопленные и невысказанные обиды могут отразиться на результате хуже, чем ссора. Держу свои мысли при себе и ободряюще поглаживаю Бьерна по плечу, пока прохожу к своему шкафчику. Мадлен выдыхает, видимо, соглашаясь с капитаном. Никто не разговаривает. В раздевалке шуршит одежда, следом – шумит душевая вода. Мы не разговариваем друг с другом, и я понимаю: такой разлад – худшее, что могло случиться перед игрой. Но именно его и хотел добиться «Хеймдалль Вакт».