Не знаю почему Нора постелила мне в комнате Юстаса, а не в гостевой. Мадлен в другом конце дома наверняка уже видит десятый сон, а я никак не могу заснуть и ворочаюсь с боку на бок. Кровать удобная, матрас – ортопедический, а в комнате приятная прохлада. В голове роится слишком много мыслей, которые никак не хотят уходить. С тоской думаю о Бьерне, о команде, о предстоящем матче с «Хеймдалль Вакт», против которых у нас нет шансов, если Бьерна не отпустят. С плаката на противоположной стене на меня таращится известный волейболист, рядом с ним висят постеры двух рок-групп, а на полке стоит маленький кубок, еще, должно быть, со школьных времен Юстаса.

Комната замерла без своего владельца. Она все так же дышит им, здесь чувствуется его запах, ощущается его присутствие. Мне кажется, что я просто заехал в гости и он сейчас придет, посмеется над моей бессонницей и предложит сыграть пару раундов в «Мортал Комбат». Но стоит тишина. Я снова переворачиваюсь под скрип кровати и гляжу на экран смартфона – почти шесть утра. С трудом заставляю себя закрыть глаза, натягиваю одеяло на уши, чтобы не слышать шорохов и шепотков, которые подбрасывает воображение. Я боюсь, что он появится снова. Боюсь, что он таится в недрах комнаты, сидит в шкафу или прячется за шторой, а как только я усну, выскочит и решит меня удушить, накрыв подушкой. От таких мыслей дыхание перехватывает, и дальше уснуть не помогают ни приятные прикосновения сатина, ни медитации. С трудом усмиряю сердце – оно мне неподвластно, колотится, как на американских горках, перегоняя кровь все быстрее и быстрее. Почти окутывает жар, и я, вспотев, откидываю одеяло.

Тревожный сон утягивает меня ближе к семи утра.

В десять я просыпаюсь от запаха выпечки, который явно тянется с кухни. Надеваю теплый махровый халат, выданный мне вчера, и шлепаю босыми ногами по мраморному керамограниту с вкраплениями позолоты. С кухни доносится тихое легкое пение. Оно звучит так красиво и переливчато, чем-то напоминает молитву – раньше я никогда не слышал, чтобы Нора пела. Но, может, это не она, а горничная. Я аккуратно спускаюсь по лестнице, придерживая полы халата: он длинноват и тащится за мной по полу, как дурацкий шлейф. Боюсь запнуться и упасть, ноги спросонья плохо слушаются.

Пение становится громче и приятнее, хочется замереть за углом и послушать, лишь бы не сбивать чудесные мотивы. Поет действительно Нора: параллельно она методично выливает немного теста на сухую сковороду и после снимает уже готовые свэле[14]. Сильно пахнет бананом, от аромата просыпается аппетит и урчит желудок.

– Доброе утро. – Она приветливо улыбается. – Садись, почти все готово. Твой друг уже умывается и тоже скоро придет.

Столы и стулья сделаны из светлого дерева и покрыты матовым лаком, мягкие сидушки бежевые, а спинки – удобные. Садясь, я подтягиваю одну ногу к груди и ставлю на колено подбородок. Мне нравится наблюдать за ней, она испытывает ко мне почти материнские чувства, а я словно стыжусь этого и не считаю себя достойным. Выдавливаю улыбку, когда Нора треплет меня по волосам и ставит тарелку со свэле. Моя мама редко готовит что-то такое, чаще мы варим каши или перебиваемся бутербродами. Наша кухня никогда не была такой уютной, в последнее время все чаще она была завалена бумагами и коробками, геологическими инструментами, видеокассетами и дисками, на которых хранились данные. Родители больше увлечены работой, нежели поддержанием домашнего очага.

Здесь же кухня по-родному теплая. Посреди широкого стола тянется узкая ваза с цветами, гарнитур – такой же светлый, как и остальная мебель, – начищен, приятно пахнет завтраком и легкими нотами цитрусового аромадиффузора.

Мадлен тоже выходит в домашнем, умытый, выспавшийся и расслабленный. Свэле исчезают быстро, он их уплетает с творожным сыром, я – с вареньем. Нора ставит перед нами две чашки крепкого кофе с молоком. Этот завтрак – лучший за последнее время, и я проглатываю ароматную выпечку, практически не пережевывая, она такая нежная, что тает во рту.

– Что там произошло? – все-таки спрашивает Мадлен, вытерев салфеткой уголки рта и поднеся кофе к губам. Он делает глоток и продолжает: – Вы наверняка знаете больше, чем нам рассказали.

– Немногим больше, – возражает Нора, присаживаясь в торец, чтобы видеть нас обоих сразу. – На рукавах какой-то его спортивной кофты нашли кровь. Кажется, она принадлежит Юстасу…

На последний словах ее голос дрожит. Я тянусь и приобнимаю ее, пока Мадлен постукивает пальцами по столешнице. Не могу себе представить, что чувствует Нора, вынужденная сообщать нам, друзьям задержанного, что на его одежде кровь ее погибшего сына. Плечи сводит небольшая судорога, но я осторожно разминаю правое, затем – левое, и вот организм перестает так остро реагировать на мысли.

– Извините, – Мадлен тушуется, когда я все-таки обнимаю Нору. – Зря спросил.

– Все в порядке. – Она мягко качает головой. Нора, кажется, законсервировалась в своем горе. Я не уверен в том, что она понимает происходящее вокруг. У нее ненавязчивая, слабая улыбка. Конечно, сейчас она только тень той Норы, которая была прошлым летом, но прежней она вряд ли сможет стать. Я сжимаю ее руку еще раз и отстраняюсь.

Мы доедаем свэле, хотя последние куски с трудом лезут в горло.

– Никогда не ел таких вкусных, – с восторгом говорит Мадлен.

– И это правда, – поддакиваю я. На щеках Норы выступает еле заметный румянец. Она убирает тарелки и велит нам собираться.

Чтобы переодеться, еще раз приходится вернуться в комнату Юстаса. В свете дня она не выглядит такой пугающей, кремовые занавески легко пропускают свет. Переодевшись в свои вещи, я бережно кладу халат на постель. Взгляд невольно скользит по забитым книжным полкам, которые почти ломятся от количества переплетов, и обращаю внимание на самый потертый, а потом беру его полистать. Меня удивляет печать библиотеки «Норне» на первой и двадцатой странице: книжку точно вытащили из академии. Значит, Юстас брал на новогодние каникулы и не успел вернуть.

Перелистываю шуршащие, желтые от старости страницы. Уголок в середине загнут – видимо, тут капитан остановился. Мельком пробегаюсь взглядом по разделу, но не успеваю ничего уловить. Снизу нас зовет певучий голос Норы, и я сую книгу в куртку, чтобы незаметно вынести из дома. Мне не хочется красть, наверняка, если бы я попросил, Нора бы мне разрешила, но вдруг нет? Тем более, технически я не вор – переплет принадлежит библиотеке, а не Юстасу. И я верну его на место, когда прочитаю.

– Ты общаешься с Эскилем, верно? – интересуется Нора, заводя машину. В салоне сразу становится тепло, и, пока прогревается мотор, Нора смотрит на меня в зеркало заднего вида. Мадлен делает вид, что увлеченно разглядывает особняк, но я не понимаю зачем – сам он живет в еще более классном месте, я видел его дом на фотографиях когда-то.

– Да, я стараюсь помогать ему по мере возможности. Рассказываю обо всем, что узнаю. – Сердце в груди колотится гулко, и я от волнения стискиваю штанины в мокрых пальцах. В салоне резко становится жарко. – Думаю, вся академия уже знает о том, что случилось. Слухи по «Норне» расходятся быстро.

Нора поправляет черный платок на голове. Мы движемся к выезду из Драммена, и она притормаживает на светофоре, когда загорается красный сигнал.

– Вильгельм, если ваш друг невиновен, полиция разберется.

Нора кажется слишком рассудительной для женщины, потерявшей сына, и я восхищаюсь ей. Не представляю, как ей удается сохранять такое самообладание и не начинать захлебываться слезами каждый раз, когда кто-то упоминает Юстаса. Я без дрожи до сих пор не могу произносить его имя.

– Мадлен, думаю, поможет… У него папа юрист.

Француз вздрагивает и что-то бормочет. То ли на французском, то ли норвежский так звучит из-за его выдающейся «р».

– Я бы не хотел его привлекать, – сухо обрубает он. Нора заинтересованно смотрит на него в зеркало.

– А как зовут твоего отца? Я знаю многих юристов в Драммене.

– У него даже своя фирма есть! – встреваю я, а потом неожиданно получаю увесистый тычок в бедро от Мадлена. Тот чуть вздергивает подбородок и гордо отвечает:

– Моя отец – Гуннар Магнуссон. Известный адвокат.

Несколько секунд в машине стоит тишина. По залегшей морщинке на лбу Норы чувствуется – она вспоминает что-то, но потом трясет головой и покрепче перехватывает руль.

– Не знаю такого.

Она кажется растерянной, а вот Мадлен – ничуть.

– Невозможно знать всех юристов Норвегии. Тем более он часто работает и во Франции, и в Швеции, и в других странах Скандинавии. Моя мама в Ницце, а папа часто к ней приезжает. Так и живем на две страны.

– Может быть, – откликается Нора сразу же, примирительно улыбнувшись. Наверное, Мадлен пытается оправдываться и даже переходить в нападение – вся его поза говорит об этом. Он выпрямляется и вытягивается, а пальцы, напряженные и длинные, почти сжимаются в кулаки. Я зеваю и прижимаю книгу, которую прячу под курткой.

Машина выезжает из Драммена, и мы оказываемся на заснеженной трассе. Деревья днем блеклые и совсем нестрашные, впереди простирается равнина, напоминающая больше белый ковер. Вообще вся природа вокруг блеклая, из нее словно высосали краски и добавили серости. Вскоре впереди появляются указатели, а потом мы сворачиваем к академии. Машина Норы удивительно плавно скользит по снежным дорогам, и шины почти не скрипят.

До конца пути Мадлен так и не расслабляется, ему словно вбили в макушку гвоздь. Он прощается скомканно, но не забывает поблагодарить за чудесные свэле. Стараясь незаметно придерживать книгу, я тоже собираюсь попрощаться и побежать к общежитию, но Нора придерживает меня за локоть. Чуть не поскальзываюсь на обледенелом асфальте, но притормаживаю.

– Как ты думаешь, Бьерн мог?

Вопрос ставит меня в тупик. Нора смотрит на меня пристальным взглядом, ее серые глаза буквально сканируют меня, как детектор лжи. Пялюсь на снег под своими ботинками, пока топчусь на месте и не знаю, что ответить. Погода не меняется, но внутри точно становится холоднее.

«Молчи», – требует совесть, но разум шипит: «Скажи».

– Мог.

Сам не верю, что говорю это. Язык прилипает к небу от сухости, когда Нора, неопределенно мотнув головой, садится в машину и уезжает. Я остаюсь один посреди кампуса и растерянно гляжу вслед уезжающему автомобилю. Бесчеловечно было обвинять Бьерна, но разум оказался сильнее. Юстас всегда говорил, что я живу чувствами, а теперь будто сам себе изменяю.

До тренировки еще долго, но на пары уже не хочется. Мадлен все еще топчется в холле общежития, точно меня ждет, и я не ошибаюсь в догадках.

– Ты не мог бы не трепаться обо всем, что слышишь? – неожиданно сердито говорит он.

– Слушай, да все знают, что твой отец – адвокат.

– Просто не понимаю, почему ты пытаешься везде привлечь мою семью. Сначала с Сандре, теперь с Бьерном. Да, мне очень жаль, но это не значит, что я буду о чем-то просить отца, а он по первому зову помогать.

– Остынь. – Я легко толкаю его в плечо. – Никто тебя не заставляет. Просто это как-то по-дружески.

Слова о дружбе встают поперек горла – не мне о ней говорить, не об искренности и правильности вести разговоры и уж тем более не читать французу нотации. Пытаюсь легкой улыбкой решить конфликт, но у Мадлена внутри все кипит, как вода в чайнике, он тяжело дышит и готов плюнуть в меня обжигающим паром.

– А знаешь, что еще по-дружески? Не сливать о нас информацию детективу. Вот это правда по-дружески.

– Я не сливал! – Почти задыхаюсь от возмущения. – Просто Эскиль иногда уточняет что-то, а я ему помогаю. В конце концов, Мадлен, мы все хотим разобраться в том, что произошло, разве нет?

Меня в очередной раз бросает в дрожь.

– Или, может, ты считаешь, что это я что-то скрываю?! – Я завожусь все сильнее и уже не обращаю внимания на охранников, которые наверняка удивленно таращатся мне в спину. – Или…

– Ça suffit[15], – ледяно обрубает Мадлен. «Довольно», – взглядом говорит он, и я смирею. Шмыгаю носом и проглатываю обиду, чтобы не наговорить ему еще больше гадостей. – Мы хотим разобраться. Но мы, кажется, команда, а ты напоминаешь крысу.

Хочу выхватить толстый переплет из-под куртки и дать ему прямо по наглой физиономии, но Мадлен уже разворачивается. Не понимаю, отчего так обидно – то ли от правды, которая неожиданно пригвоздила меня к полу и заставила оробеть, то ли от тона француза. Он будто облил меня помоями, но при этом произнес всего несколько слов.

– Va te faire foutre[16]! – рычу ему в спину, а он только показывает средний палец. Французский – один из языков, который я учу, а Мадлен постоянно позволяет мне практиковаться. Правда, до этого мне не приходилось посылать его к черту.

Воздух заряжен от напряжения, почти наэлектризован, и я несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться. Нам нельзя ругаться – мы и так слабы перед остальными противниками. Чтобы подтвердить звание чемпионов, нам нужно собраться, но пока мы только разваливаемся.