Февраль вступает в свои права, но мало чем отличается от января – он такой же студеный, морозный, метель неприятно завывает в окно, пробиваясь через пластиковую раму окон. Она скулит и скребется, прямо как тоска под ребрами, никак не унимается и белыми хлопьями устилает всю территорию кампуса. Учеба сейчас в самом разгаре – я готовлю большой проект по норвежскому фольклору. На столе валяются книжки о низших мифологических существах, альвах и эльфах, которые переносят меня в сказку и заставляют забыть обо всем, что творится вокруг. О капитанском месте, о детективе, о смерти Юстаса, о близящейся игре с «Хеймдалль Вакт». В груди неприятно щемит, когда хотя бы одна мысль пробивается сквозь сказания альв, и я снова стремлюсь погрузиться в работу. Ноутбук активно шумит, показывая, что устал, но не спешу его выключать – хочу доделать хотя бы первую часть проекта, чтобы не вставать с утра пораньше. Завтра единственная лекция по семантике, на которую я должен прийти.

Заканчиваю абзац про природных духов, когда неожиданно за спиной скрипит дверь. Стол стоит у окна, и мне нужно обернуться, чтобы посмотреть на незваного гостя, но по коже бежит такой холод, что совсем не хочется это делать. Мне кажется, я знаю, кто там стоит.

Он кладет руку мне на плечо – раньше никогда не касался, и я думал, что он бестелесный, а на самом деле липкий и ледяной. По спине до копчика ползут мурашки, волосы на затылке точно шевелятся от ужаса, но я пытаюсь убедить себя, что это просто наваждение. По бежевой стене ползут тени – их сразу несколько, они причудливо, но безобразно играют, и я крепко зажмуриваюсь. Мгновенно жалею об этом – остальные чувства обостряются. Затылком чувствую острую ухмылку.

– Уходи, – приказываю я, но голос предательски дрожит, выдает мой страх. Юстас только сильнее стискивает плечо, наверняка до синяков. Тонкая ткань серой футболки не спасает от холода, он разливается от основания шеи почти до локтя. – Уходи.

Но он не уходит. Чувствую тяжелое, сырое дыхание – оно пахнет землей, размытой дождем, сладкой свежестью, могильностью. Все-таки открываю глаза, и метель за окном становится сильнее, бьется в стекло маленькими снежными льдинками. В комнате резко падает температура, а настольная лампа начинает мигать. Компьютер уходит в спящий режим, и я смотрю в отражение монитора, но не вижу там Юстаса. Только я, испуганный и изможденный.

Его нет в отражении, но он все еще сжимает мне плечо.

Я бросаюсь в сторону, вырываясь из его хватки, и падаю на пол с грохотом, мягкий стул с ножками из светлого дерева приземляется рядом, едва не перебив мне пальцы. Юстас нависает надо мной, кровавый воротник чуть расстегнутой рубашки топорщится, взгляд – невидящий, немигающий – устремлен на меня.

– Уходи, – твердость в моем голосе сменяется мольбой. – Юстас, оставь меня в покое.

Он взмахивает рукой, и экран ноутбука снова вспыхивает. Набранный текст об альвах сворачивается сам по себе, словно техникой управляет кто-то невидимый. Отползаю подальше от компьютера, стягиваю с кровати покрывало и заматываюсь в него с головой, желая исчезнуть, убежать от этого кошмара. Я теряюсь в реальности – не понимаю, происходит ли все на самом деле или это просто кошмар, который рассеется, как только я того захочу. Но по моему желанию ничего не происходит, могильный запах непробиваемым полотном остается в комнате, а полы скрипят от тяжелых шагов. Никто не тянет покрывало, позволяя мне прятаться, и я не знаю, сколько лежу так на полу. По ощущениям – больше часа, но когда шаги стихают и я выбираюсь из укрытия, то понимаю, что прошло не больше десяти минут.

В глаза будто песка насыпали – я тру их пальцами, но все плывет. Сознание, напуганное Юстасом и воображением, уплывает, и удерживает его только писк компьютера, говорящий о том, что техника вот-вот разрядится. Решаю сконцентрироваться на этом, трясущимися пальцами подключаю зарядку и перевожу монитор в сон. В комнате больше никого нет, из напоминания о Юстасе остается только запах сырой земли.

«Это бред, – решительно думаю, – такого не может быть. Чушь».

Но эта чушь мучает меня настолько, что сна нет, и даже снотворные, которые выписала мне чудесная Берта, не помогают. Я хотел лечь пораньше, чтобы все-таки попасть на дурацкие пары по семантике, но стрелки переваливают за одиннадцать, а Юстас не выходит из головы.

«Спишь?» – отправляю я Сандре.

«Нет, хочешь прийти?»

«Приходи ты. Сна вообще нет».

«Тоже не могу уснуть. Скоро буду».

Сил нет, чтобы скрываться от комендантов в общежитии и пытаться незаметно пробраться в другое крыло. Ужин я пропустил, поэтому в желудке неприятно урчит. Взгляд невольно скользит по пустой книжной полке, подвешенной к стене, по приоткрытому шкафу, по бежевым обоям и старым постерам с норвежской рок-группой, которая мне давно перестала нравиться, но снять плакат все никак не доходили руки. Узкая кровать подо мной чуть поскрипывает, потому что я кручусь с боку на бок, простынь сбивается и теперь лежит складками. Нервно пытаюсь расправить ее, но путаюсь в одеяле и чуть не падаю.

Сандре застает меня именно такого – взъерошенного и сердитого, пытающегося разгладить под собой простынь и при этом не упасть с кровати. Он приходит сам, не вынуждая меня тащиться через весь кампус, с двумя горячими чашками чая и злаковыми банановыми батончиками. Шурша упаковкой, сразу открываю один и блаженно откусываю, ощущая сладость во рту, а потом запиваю все горячим чаем. Сандре садится на кровать Юстаса и поворачивает к себе ноутбук, чтобы выбрать фильм.

– Зачем тебе норны? Решил изучить историю академии?

– Я? – недоуменно переспрашиваю.

Сандре непонятно усмехается и кивает на ноутбук.

– Тут в поисковике забито. Думал, ты искал…

Подрываюсь с кровати и легко беру компьютер на колени. И правда – рядом со вкладками с альвами, эльфами и низшей скандинавской мифологией появилась та, которую я точно не открывал. Норны не входили в перечень тех существ, что я изучал для проекта. С трудом сглатываю, сразу понимая, как они тут появились.

– Все нормально? Ты побледнел.

– Нормально, – вру я, пытаясь отмахнуться, но грудную клетку настолько разъедает тревога, что я не могу больше молчать. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Даже банановый батончик не может заглушить тревогу. Я доедаю, сминаю в руке шуршащий фантик и перебираю его пальцами, выдавая нервозность. Слова не складываются, мысли кажутся глупыми. Если Сандре услышит их, наверняка просто предложит вызвать скорую психиатрическую помощь. Я уже и сам сомневаюсь, может, она и правда мне нужна? Но открытая вкладка с норнами на компьютере подсказывает, что я еще не совсем сошел с ума.

Сандре не торопит меня, флегматично смотрит в кружку с чаем и в итоге забирается на пустующую кровать, вытягивая ноги. Откидываюсь на подушку, оставляя чашку на столе, и сцепляю руки в замок, прямо с зажатым в них фантиком. Держусь за него, как за спасательный круг, хотя тонкая фольга вот-вот порвется.

Настольная лампа пару раз мерцает, потом тухнет и снова включается. Быстро выдергиваю вилку из розетки, а потом вставляю опять. Тогда свет выравнивается, но все равно кажется более тусклым, чем был до этого.

– Я вижу его.

– Кого? – переспрашивает Сандре, и мне хочется запустить в его усмехающуюся морду подушку. От привычной вдумчивости нет и следа. – Тут никого, кроме нас, нет.

– Юстаса, – голос срывается, когда я резко сажусь на кровати. – Он приходит ко мне почти каждый вечер. Я не могу спать…

Сандре перестает веселиться и задумчиво трет подбородок, а потом по-свойски поджимает ноги и хлопает в ладоши, будто придумал идею.

– Это посттравматическое расстройство. У нас была психология в том году, я готовил реферат…

– Это не галлюцинация, – продолжаю настаивать я, пока лампа снова вспыхивает и тухнет несколько раз. – Он приходит на тренировки, ночью, в библиотеки… Следует за мной почти всегда, когда я один! Будто требует чего-то, понимаешь? Хочет чего-то…

– Вилли, – вздыхает Сандре, и меня передергивает от этого обращения.

– Вильгельм, – перебиваю холодно, поправляя сразу, – не называй меня Вилли.

Тот поднимает руки, будто сдается, а потом кивает сам себе. Его лицо наполовину в тени, лампа с моей тумбочки освещает только правую сторону, и от этого он выглядит немного загадочно и даже устрашающе. Тени вообще разыгрываются в комнатке – вот по шкафу бежит одна от уличной ветки, за ней следующая перебирается на люстру, третья – на плакаты и постеры. Фантазия играет – в углу комнаты мне опять мерещится Юстас, но, пока тут Сандре, бывший капитан вряд ли меня побеспокоит.

– Тебе стоит обратиться за помощью. – Сандре долго смотрит на меня, будто замечая испуг на моем лице, ужас в глазах. – Ты и раньше жаловался на плохой сон. Если уже такое мерещится, то точно пора к психиатру.

В два глотка допиваю чай и сердито ударяю дном о столешницу. Было очевидно, что он не поверит мне и просто посмеется, но внутри все равно так тоскливо от мысли, что я остался без всякой поддержки. Сандре виделся мне надежным плечом, но теперь оно одряхлело и начало сыпаться ровно в тот момент, когда я решил на него опереться.

Таким одиноким я не чувствовал себя давно. Надежда, зревшая все это время, исчезла, оставила после себя выгребную яму, куда я сливал все переживания и тревоги. Они начинают подниматься и накрывают меня волной снова, я задыхаюсь от этого, и мне не терпится, чтобы Сандре поскорее ушел.

– Такого ведь не может быть. – Он словно оправдывается, но для меня это выглядит жалко. – Ну, имею в виду, призраков не существует.

– До этого месяца я тоже так думал. – Я шмыгаю носом, откидываюсь на подушки и потираю лицо руками. – Но сейчас вообще ни в чем не уверен.

– Я постараюсь найти хорошего врача вне «Норне». Уважаю Берту, но она тут точно будет бессильна. Если что, Вильгельм, я не говорю, что ты псих. Просто хочу помочь. Чтобы тебя эта ерунда не мучила больше.

Слабо улыбаюсь. Может, Сандре прав и я слишком поспешно записал его во враги народа? Достаточно разобраться с болью от потери, и все уйдет? Но как тогда объяснить открытую на компьютере вкладку и могильный запах, который я до сих пор слышу в комнате? Я никогда не был склонен к расстройствам психики и до сих пор сомневаюсь. Будто поверить в призраков в стенах «Норне» гораздо проще, чем в собственные проблемы с головой.

– Почему ты не хочешь мне верить? Ты правда думаешь, что я сумасшедший?

Он мнется.

– Думаю, ты просто пережил большую потерю, – мягко отзывается он. – Так случается, когда наша психика выстраивает вокруг нас щит.

Кажется, этот щит меня скорее душит, чем спасает, но я не успеваю ответить, потому что слышу топот за дверью. В такое время по коридорам не носятся – почти полночь, – но бежавшему явно наплевать на любые правила. Сначала шаги слышались издалека, но потом начали приближаться и затихли только у двери. Их сменяет стук в дверь – резкий, отчетливый, нетерпеливый. Будто ночной гость не может ждать и точно не уйдет, пока не прорвется в комнату. Мы с Сандре вроде и ожидали стука, но все равно оба вздрагиваем. Чай из кружки друга мелкими каплями расплескивается на матрас.

Дверь открывается рывком, на пороге стоит Мадлен.

Он никогда не был у меня в гостях.

Я резко сажусь, глядя на то, какой он всклокоченный. Глаза нездорово блестят, а волосы торчат во все стороны.

– Бьерна задержала полиция.