– Кажется, это Сандре его убил…

– Вы слышали, что подозревают нового капитана?

– Неужели и правда убийца найден?

Меня мутит от каждого шепотка, раздающегося в коридорах между лекциями. Все ходят стайками, болтают и шныряют по крылу правоведов, будто ищут Сандре, чтобы хищно впиться в него расспросами или унизить домыслами и обвинениями. В очередной раз убеждаюсь, что в «Норне» не все так умны, чтобы сопоставлять факты, их разума будто не хватает даже на то, чтобы сначала разобраться, а потом плеваться ядом. Не представляю, что чувствует Сандре – наверняка ложно обвиненный. Я упрямо верю ему, хотя многие факты говорят об обратном. Полиция вышла на след. От этого одновременно спокойнее и страшнее.

Никто из команды не верит в то, что Сандре на это способен. Но Ингрид быстро разнесла слухи – разбросала их, как пшено курам, по всем коридорам, а жадные до сплетен студенты подбирали их и жадно проглатывали. Все проросло быстро – хватило пары дней, чтобы об этой мерзости трепались на каждом углу «Норне».

Разговор с Эскилем ничего не дал – в академию все равно заявилась полиция, нас всех допросили заново. Сандре ничего не рассказал об этом разговоре, но его опущенные плечи, поникшая голова и совершенно потерянный взгляд свидетельствовали о том, что ничем хорошим беседа не закончилась. Я до сих пор боюсь лезть к нему в душу, поэтому незримо стараюсь быть рядом и отгонять пираний-студентов на случай, если они решат впиться в него совсем уж крепко.

Сандре делает вид, что ему плевать, и мне кажется это лучшим решением. Тем не менее, когда он выходит из кабинета и перекидывает сумку через плечо, весь коридор будто умолкает, а он стоит один, в центре, с направленным прямо на него прожектором. Я отлипаю от стены и медленно направляюсь к нему, касаюсь руки чуть выше локтя.

– Пошли отсюда, – предлагаю, кивнув на коридор. – К черту их всех.

Он слушается и следует за мной, я мысленно веду его, и мы заходим в столовую. Как раз на всю академию играет мелодия, оповещая о начале занятий, и студенты, не замечая нас, спешат на семинары и лекции. Я беру два кофе – один с молоком, а один черный, – и две вафли, щедро политые шоколадным топингом. Столик занимаем тот, что стоит в уединении, у окна, чтобы нас почти не было ни видно, ни слышно из центра столовой. Сандре плюхается напротив меня, бросает сумку под ноги и с раздражением пинает к стенке, чтобы не мешалась. С жалостью гляжу на искусственную кожу, которая теперь пылится под столом, а из внутреннего, не до конца застегнутого кармана выглядывают три корешка тетрадей разного цвета.

Пододвигаю к нему тарелку со сладким, надеясь, что друга это как-то взбодрит, но он чуть морщится и сначала делает глоток кофе.

– Как ты? – взволнованно спрашиваю я, хотя понимаю, насколько глуп и очевидно неуместен мой вопрос. Как он может быть? Злой, сердитый, униженный и раздавленный.

– Нормально, – тем не менее отзывается он и пытается улыбнуться. Будто правда нормально, но я-то знаю, что ни черта. – Наверное, если мне выдвинут обвинение…

Его голос срывается, и я шумно сглатываю. Между нами виснет молчание – жалкое и шаткое, оно скрывает все наши непроизнесенные фразы. Страшно нарушить его, кажется, если мы заговорим, то непременно придется обсудить все неблагоприятные исходы.

«Если мне выдвинут обвинение, то обязательно найдут доказательства, которых быть не может».

«Если мне выдвинут обвинение, то наверняка осудят».

«Если мне выдвинут обвинение, я никогда от этого не отмоюсь».

Но Сандре продолжает прозаичнее:

– …придется найти адвоката. А это стоит денег.

Я хочу предложить ему помощь, но мои родители снова в отъезде – изучают разломы на фьордах, – и я не могу им дозвониться. Связь у них пробивается редко, лишь когда они оказываются в непосредственной близости от населенного пункта. У самого меня денег нет. У Сандре с этим тоже трудно – его мама учительница в норвежской католической школе, а отец давно погиб. Не знаю, сообщил ли он уже матери новости или бережет ее нервы, но я бы на его месте точно не сказал. Зачем ей что-то знать, пока все не решится окончательно?

– Без понятия, сколько нужно на хорошего…

– И я. – Сандре храбрится, но я вижу, как его пальцы нервно стискивают кружку с кофе.

Меня озаряет мыслью.

– Надо поговорить с Мадленом! Во-первых, он может дать денег, а во-вторых, его отец наверняка подскажет, где найти адвоката. Конечно, не просто так, а в долг, но все-таки…

Продолжаю рассуждать, уже запоздало замечая, как изменилось лицо Сандре. Чуть вытянулось, губы скривились в неприязни, а взгляд померк. Сначала я недоуменно изучаю его черты, пытаясь понять, что он чувствует, и только чуть позже до меня доходит, что, похоже, он не особо любит Мадлена. Выглядит так, будто попросить у него помощи все равно что случайно укусить себя за хвост – унизительно и колет гордость.

– Да, он специфический, – я сразу меняю вектор беседы. – Где-то вредный, местами вообще отвратительный, но он может помочь. А ты… своей спесью можешь вырыть себя могилу.

Мне жаль, что я ничем не могу помочь. Прячу виноватый взгляд, тереблю края рукавов темно-зеленого пиджака и поджимаю губы. Сандре несколько раз проводит пальцами по волосам, зачесывая их назад, хотя они не падают на лицо – скорее, он делает это из-за нервов, чтобы хоть чем-то занять руки. Я в два глотка выпиваю кофе и откидываюсь на спинку стула, отчего он чуть поскрипывает.

– У него, наверное, пары.

Мадлен единственный из нас учится на факультете политологии, поэтому никто не знает его расписания. Все студенты вокруг на одно лицо – в пиджаках, рубашках, брюках и начищенных туфлях, поэтому на первый взгляд трудно сказать, кто в каком крыле проводит большую часть своей студенческой жизни. Если бы Мадлен был среди них, его рыжеватая макушка точно привлекала бы внимание. Но сейчас его нет, и я решаю пойти в крыло В и найти его там – всего лишь поспрашивать, где занятия у второго курса. Обрадованный планом, я активно принимаюсь за вафлю, разрезаю ее десертным ножиком на кусочки, изваливаю в топинге и отправляю в рот. Коричневые шоколадные капли чуть не падают на рубашку, но я вовремя слизываю их с подбородка, сверху – вытираю рукой, хотя кожа остается липкой. От сладкого становится лучше, но желудок, раздосадованный вредной пищей, начинает ныть. Списываю на нервы и киваю Сандре на его порцию, предлагая подкрепиться, но он отказывается. Мы уносим за собой подносы.

– Нам туда. – Я тяну друга сразу в крыло В, которое находится четко напротив кабинета правоведов. На свои пары я сегодня опять не явлюсь.

В столовой мы, кажется, просидели недолго, все еще идут занятия. На удачу, в коридоре первого этажа нам встречается студент, и я приостанавливаю его, пытаюсь улыбнуться.

– Привет, – даже не забываю поздороваться, – ты не знаешь, где сейчас второй курс? Нам очень нужен наш друг…

– Мадлен! Вы же из нашей волейбольной команды. – Парень улыбается, а потом машет рукой в конец коридора. – Самая последняя дверь. Но лучше соврите, что его зовет директор. А то преподаватель там…

Он не заканчивает, но его взгляд многозначителен. От души благодарю его и бегу чуть вперед, оставляя Сандре позади – он точно не решится заглянуть в кабинет и позвать Мадлена. Набираюсь смелости и цепляю на лицо самую очаровательную улыбку из возможных, вежливо извиняюсь перед достопочтенным профессором – на вид ему не меньше семидесяти – и сообщаю, что Мадлена вызывает руководство. Тот сразу чувствует подвох, недовольно поджимает губы и рваными движениями скидывает в сумку учебник и потрепанную тетрадь. Почти выталкивает меня в коридор и выходит сам, захлопывает дверь и смотрит с осуждением. Меня аж приковывает к месту – такой он недовольный и раздраженный.

– Сами прогуливаете и мне мешаете учиться?

– Никогда бы не подумал, что ты такой прилежный ученик, – бросает Сандре, а я тыкаю его локтем в бок, прося уняться. Он явно ни у кого не хочет просить помощи. Может, ему стыдно, а может, гордость не позволяет. Но я пытаюсь его осадить, веря, что внутри он совсем не хочет произносить этих слов.

– Хамишь и при этом хочешь поговорить? – мгновенно крысится Мадлен.

Между нами снова молчание, только теперь оно оплетает сразу троих. Слышно, как на потолке потрескивают электрические лампочки с искусственным желтоватым светом. Их точно давно никто не менял, они пыльные и блеклые. Коридор совсем пуст, но он все равно не подходит для разговора, поэтому я первый направляюсь к выходу. Мадлен и Сандре без слов следуют за мной.

До общежития далеко, и мы останавливаемся в маленькой библиотеке, где когда-то каждый из нас впервые встретился с Эскилем. Несколько кресел здесь стоят в отдалении, кроме библиотекаря в начале зала никого нет, и я наобум беру книжку с полки, чтобы не привлекать внимания, галантно улыбаюсь и вхожу вглубь помещения. Сандре и Мадлен проделывают то же самое.

Перед нами на столе лежат три томика норвежских поэтов и классиков, но никто не собирается их открывать. Мадлен откидывается на спинку кресла и забрасывает ноги на столешницу, чуть потеснив книги, а я совсем утопаю в мягкости обивки. В последнее время сплю лучше, но сейчас неожиданно зеваю, словно ночь опять прошла без сна. Сандре не собирается начинать диалог, и я нехотя опять беру все в свои руки.

– Нужна твоя помощь.

– В чем же? – Мадлен приподнимает бровь и чуть склоняет голову набок.

– Кажется, ты говорил, что у твоего отца несколько юридических фирм по всей Норвегии?

Он заметно напрягается и что-то бормочет себе под нос на французском, но я не могу разобрать. От расслабленной позы ничего не остается – спина выпрямляется, пальцы нервно переплетаются в замок, а черты лица вытягиваются, становятся еще более хищными и лисьими, чем обычно.

– Ну и?

– Возможно, скоро понадобится адвокат, – негромко, но заискивающе говорю я. – Понимаешь, Сандре… он не виноват, но не может себе позволить просто так нанять хорошего юриста, который бы…

Мадлен остро усмехается и убирает ноги со столешницы, ставя их по-нормальному, а потом упирается локтями в бедра и склоняется ко мне ближе.

– Я ничем не могу помочь, – просто пожимает плечами он. Хотелось бы мне верить, что он делает это не назло, а потому что правда не в силах.

– Если не адвокатом, то хотя бы деньгами, – я не сдаюсь. – Мы сами постараемся найти человека, но…

– И деньгами не могу.

Он, красный и встревоженный, поднимается, подхватывая сумку так резко, что чуть не ударяет меня ее углом по лицу – вовремя отшатываюсь обратно к креслу. Сандре все это время молчит, и я только сейчас замечаю, как он стыдливо прячет взгляд. Просить он не умел никогда – поддерживать, доверять, помогать, направлять, но не просить. Для самого себя он вообще мало что умел, все больше для других.

Мадлен стремительно выходит из библиотеки, оставляя после себя след напряжения и разочарования. Внутри роятся смешанные чувства – я расстроен и обескуражен, мне казалось, что эту задачку будет решить так же просто, как и прогулять пару по древнескандинавской литературе.

– У меня пары, – голос Сандре еле слышный. – Встретимся на тренировке.

Он уходит, оставляя меня одного. Внутри зарождается страх, скребется под ребрами вина. Я ничем не могу помочь. Или недостаточно хочу?

* * *

Вместо игры мы сидим в тренерской. Эдегар, нервно постукивая ногой по полу, чего почти не слышно из-за мягкой подошвы кроссовок, переводит взгляд с одного на другого. Я сижу по центру диванчика, зажатый между Бьерном и Сандре, остальные рассредоточились по комнатушке. Тренер велел нам переодеться, но что-то идет не по плану, я тревожно заламываю пальцы, беспокойно оглядываюсь, а сердце колотится где-то в горле. Паника такая, будто меня в чем-то хотят обвинить. Делаю судорожный вдох, но, заметив, что на меня все пялятся, успокаиваю дыхание и натянуто улыбаюсь.

– Хорошие новости, тренер?

Хотя по его лицу видно, что это не так.

– «Хеймдалль Вакт» засчитали техническое поражение? – скалится Бьерн. – Нам больше не нужно пахать в зале?

– Кстати, а если будет техническое… – подхватывает Мадлен. – Мы автоматически продвинемся в турнирной…

– Замолчали, – хрипло приказывает тренер. Его голос непривычно севший, почти сорванный. Таким сообщают прискорбные новости – о том, что кто-то умер или кому-то осталось недолго жить.

В маленькой тренерской слышно только наше дыхание. Все выжидающе глядят на Эдегара, а он не смотрит на нас, только на свои сцепленные в замок пальцы. Я сглатываю, когда он наконец-таки поднимает голову.

– Все вы знаете, какие слухи ходят по «Норне».

Бьерну явно неуютно, а Сандре бледнеет еще сильнее, чем до этого. Никто не рискует даже кивнуть, но по глазам друзей я понимаю, что в курсе уже все.

– Мне чертовски неприятно об этом говорить… – Эдегар тянет, а потом опускает руки, расцепив пальцы, и комкает какую-то бумажку, которая до этого бесцельно валялась у него на столе. – Но я должен узнать ваше мнение и принять меры…

– Меня выгоняют? – холодно интересуется Сандре. Никогда не думал, что он способен на такой лед в голосе.

«Нет, – хочется крикнуть мне, защитить друга. – Это невозможно».

Лицо Эдегара идет красными пятнами. Тишина становится звенящей, почти яростной, вбирая чувства всех, кто в ней находится. Кулаки Бьерна сжимаются – он с Сандре тоже близок. Тренер должен быть в курсе, что если Сандре лишится место в команде, то лишится и всей академии, потому что оплачивать обучение дальше не сможет. Сандре тоже понимает это, поэтому лишь горько усмехается, но выглядит смиренным, будто уже заранее принял судьбу и не собирается бороться.

– Ни в коем случае! – Эдегар чуть не подрывается из кресла, так спешит нас успокоить. – Но от капитанства временно отстраняю. Сандре, временно.

От несправедливости хочется закричать на всю тренерскую.

– Я против! – первым подскакивает Бьерн. – Сандре – лучший капитан. Мы только заиграли! Да почему…

Бьерн подскакивает, сердито пинает кресло – его агрессия рвется наружу, выплескивается раскаленным маслом, но приказное и тихое «сядь» от Сандре его явно остужает. Убеждаюсь, что менять капитана нельзя: мы только потеряли Юстаса и следом потерять Сандре просто не можем.

– Мы все против, – говорю решительно, – и совершенно не верим в то, что Сандре причастен. Просто чушь. Полиция обязательно во всем разберется.

– В конце концов, значит что-то наше мнение или нет?! – Бьерн раздражается еще сильнее. – Нам не нужен другой капитан.

– Поддерживаю, – вальяжно тянет к нашему удивлению Мадлен. – Тоже не хочу, чтобы что-то менялось.

Обычно французу безразлично то, что происходит вокруг. Он кот, который гуляет сам по себе, его редко волнуют дела команды, а на проигрыши и победы он реагирует одинаково – ухмылкой. Просто в первом случае она острая и неприятная, сердитая, а во втором – такая самодовольная, будто он команду Университета Осло одолел в одиночку. Для меня неожиданно, что он заступается за Сандре, но я смотрю на него с благодарностью и слабо улыбаюсь. Кажется, во взгляде Сандре тоже появляется обращенное к Мадлену тепло.

– Давайте решим это позже? – предлагает Эдегар, почти сдаваясь и явно не рассчитывая на такое сопротивление. – Обдумайте это до конца тренировки. А сейчас все в зал и на разминку.

Он хлопает в ладоши, неудачно уходит от разговора и указывает нам на дверь. Непонимание и подвешенное состояние куда хуже любого окончательного решения, поэтому я недовольно поджимаю губы. Сандре запоздало вспыхивает, как динамит, – фитиль подпалили еще несколько минут назад, но взрыв случается только сейчас. Он хватает вещи и тяжело дышит, а потом идет к выходу и хлопает дверью так, что стекла начинают дрожать. За ним никто не рискует пойти, мы так и замираем, пока Эдегар устало трет глаза. Вряд ли Сандре вернется на тренировку, но я могу его понять без капли осуждений.

– Вильгельм, готовься временно исполнять обязанности капитана.

Я растерянно оглядываюсь и качаю головой. Кто угодно бы, но только не я.