Сон не идет.

За окном темно, но ясно – горошины звезд приклеены к небу, светят слабо, только их не хватает, чтобы озарить комнату. Я разглядываю звезды, лежа на боку, и стараюсь не смотреть по сторонам. В каждой тени вижу его, но он больше не приходит, это все игра света и скребущихся в стекло ветвей. Не в силах лежать, поднимаюсь с кровати и медленно подхожу к окну. Ночь в своих полных правах, рассвет даже не думает брезжить, я кожей чувствую холод от стекла. Сегодня метели нет – погода успокоилась, улеглась ненадолго. Снег укрывает кампус, прячет под своим холодом землю и еще не пробившуюся траву. Скоро наступит февраль, и уже почти две недели, как моя жизнь превратилась в кошмар.

Конечно, никакой фильм смотреть вместе с Хеллем я не стал. Он посидел со мной вечером, пока меня колотила дрожь, принес откуда-то горячий чай и злаковый батончик с бананом. Зубы клацали так, что я чуть не откусил себе язык. Хелль, должно быть, решил, что это нервный срыв, поэтому долго и монотонно отвлекал меня беседами. Я слишком вежлив, чтобы прогонять его, поэтому слушал новости спорта, бормотание о домашних заданиях и интересные факты из жизни скандинавских богов.

– А ты слышал про норн? – спрашивал Хелль между делом, и тогда я настораживался. Но приятель рассказывал лишь старые легенды, которые назубок знали даже дети. Он просидел со мной, пока я не задремал, но стоило двери хлопнуть, как сон исчез.

Шмыгаю носом, отлепляюсь от стекла. Пейзаж завораживает, и на какое-то время все тяжелые мысли вылетают из головы. Размеренно тикают часы, показывающие половину пятого. Каждая ночь теперь превращается в тягость – я не могу уснуть, ворочаюсь с боку на бок в мокрой футболке для сна, матрас кажется неудобным, а подушка – слишком тонкой. Я уже стащил вторую с кровати Юстаса, но это не помогло: я по-прежнему не могу заснуть. Бессонница выпивает из меня последние соки, но до семи утра я так и не закрываю глаза. Проваливаюсь буквально на час перед занятиями и с тоской смотрю на предстоящий семинар по основам семантики, который нельзя пропускать.

Но я все равно пропускаю.

Никак не могу настроиться на учебный и тренировочный лад – вокруг слишком много всего раздражающего, что каждый день выбивает меня из колеи. Решаю послушаться совета Сандре и иду в медицинский кабинет, совсем не зная, что скажу.

– Войдите, – доносится оттуда взрослый женский голос, и я толкаю дверь.

Внутри так бело, искусственный свет слепит глаза, и я невольно щурюсь – после темного коридора на него невозможно смотреть. За столом сидит врач – в таком же кипенно-белом халате, накрахмаленном до стоячего воротника. Немного растерянно присаживаюсь на кушетку и слабо улыбаюсь.

– Берта, – представляется она, явно пытаясь вызвать доверие. – Как тебя зовут?

– Вильгельм, – отзываюсь я и не узнаю собственный голос. Он такой сиплый и усталый, будто бы принадлежит и не мне вовсе. Рядом с Бертой висит зеркало, в которое я ненароком смотрюсь – кожа бледная, под глазами тени. Точно ли Юстас призрак, а не я сам?

– Что случилось? – таким же вкрадчивым голосом продолжает Берта. – Выглядишь болезненно.

Я не готовил речь, поэтому теперь ожесточенно думаю, что бы соврать.

– Мне нужны успокоительные. Может, легкое снотворное. Недавно погиб мой друг, и я…

«Вижу его призрак», – почти срывается с языка, но я вовремя прикусываю его кончик. Если я скажу так, любезная Берта сразу же вызовет скорую психиатрическую помощь.

– …и я очень переживаю после его смерти.

Берта сочувственно кивает и поднимается из-за стола. Ножки стула скрипят о кафель, и я чуть морщусь – даже такая мелочь раздражает слух и мозг, который так долго не отдыхал. Пальцами тру виски, чуть надавливая на них, но головная боль только нарастает. Слабо покачиваюсь на кушетке и прошу еще обезболивающее. Врач изучает содержимое шкафчиков, медленно проходится от одного к другому, пока наконец-то не вытаскивает две коробки с какими-то таблетками. Из первой она выдавливает одну в пластиковый стаканчик и протягивает мне. «Обезболивающее», – решаю я, когда следом Берта протягивает стакан воды. Быстро запиваю круглую белую таблетку и мечтаю, чтобы она помогла мне как можно скорее.

Следом Берта вручает мне коробочку с мудреным названием, я задумчиво кручу ее в руках, а потом поспешно прячу в сумку.

– За пятнадцать минут до сна, – велит она. – Поможет справиться с бессонницей и успокоиться.

Благодарно улыбаюсь – не уверен, что мне поможет, но точно стоит попробовать. Не помню, когда я хорошо спал в последний раз. Хочется сейчас вернуться в кровать и вырубиться, но решаю дотерпеть до вечера, чтобы не блуждать опять по ночам. Днем страхи залегают глубоко внутри и почти не беспокоят, а вот ночью пробиваются с новой силой. Коробочка в сумке дает надежду на сегодняшний спокойный сон, и сейчас, идя по узкому коридору больничного крыла, я легко улыбаюсь.

Я больше не могу держать в себе то, что вижу Юстаса. Хочется кому-то об этом рассказать, пока мои мысли не похоронили меня под собой. Они уже придавливают меня к земле, мучают страхами, и мне невыносимо постоянно бояться.

Единственным, кто сможет меня выслушать, остается Сандре.

Мне нужно время, чтобы вспомнить, какой сегодня день недели. Кажется, вторник – только в этот день идут основы семантики, которые я бессовестно прогуливаю. В коридорах тихо, снотворное будто жжет сумку, мне хочется лечь спать сейчас, но я стараюсь перебороть это навязчивое желание. Слегка подташнивает от недосыпа, я кручу головой из стороны в сторону, пытаясь размять мышцы шеи. Думаю о том, что стоит наведаться в кофейню, которая стоит недалеко от выхода из кампуса. Было очень благоразумно со стороны руководства поставить ее в академии, чтобы студенты, едва пробудившись, платили пару крон за горячий терпкий капучино.

Мыслями возвращаюсь к Сандре. Вторник. Он точно в своем крыле правоведов, новый капитан никогда не прогуливает и взваливает на свои плечи большой пласт ответственности. Хорошо учится, хорошо играет, теперь носит почетное звание… Иногда он был таким правильным, что у части команды – Бьерна и Мадлена – зубы сводило от его приторности. Они постоянно искали в нем червоточинку, а после слов Эрлена и я посмотрел на него другими глазами. Мне еще виделась теплая улыбка и способность поддержать, но я невольно искал подвох – ту тайну, которую он носил в себе, за которую Юстас на него обозлился.

Я мог бы долго думать над решением загадок, но собственное состояние подводило. Каким бы Сандре ни был, мне нужно с ним поговорить. Только он мог понять меня, а не обсмеять.

Поворачиваю в крыло А и поднимаюсь на второй этаж. Теоретически пары у второго курса проходили здесь, значит, в одном из кабинетов сейчас сидит Сандре. Останавливаюсь у подоконника и бросаю на него сумку, запускаю пальцы в волосы и нервно тру макушку, разгоняя под кожей кровь и надеясь, что это поможет унять головную боль. В коридоре ни души, и слышу только собственное дыхание – оно рваное, чуть испуганное. Доверить историю о призраке кому-то – все равно что рассказать о спрятанной части собственной души, о той, которую не хочешь вспоминать. Я готов к любому ответу – к тому, что это глупость, чушь, бред, галлюцинации от бессонницы.

Но он сидел там, как живой. Сидел и ухмылялся, упивался моим страхом, играл на нервах. Меня бросает дрожь от воспоминаний, а следом оглушает звонок, оповещающий о конце семинара. Хватаю сумку с подоконника и жадно выглядываю Сандре в коридоре – как назло, он оказывается в его противоположном конце. За минуту пространство заполняется студентами, и сквозь них приходится пробиваться. Держусь взглядом за светлый хвост на макушке Сандре. Попытки окликнуть его заканчиваются неудачей – наверняка он в наушниках. А может, просто не хочет отзываться?

Я пытаюсь нагнать его, но он гораздо быстрее. Спешно спускается по лестнице, я – за ним, но нас разделяет целая толпа. В холле становится просторнее, но я все равно не поспеваю. Студенты оттесняют, как назло, и я теряюсь в потоке зеленых пиджаков, а потом теряю из виду и Сандре. Мне кажется, он мелькнул в коридоре, ведущем в столовую, поэтому решаюсь пойти туда, но кто-то перехватывает меня за локоть.

Накаленный призраком и всеми событиями, я почти вскрикиваю и резко вырываюсь из хватки. Пальцы разжимаются, и меня сразу отпускают. Я удивленно смотрю на Эскиля, который замирает рядом, глядит недоуменно, а потом приподнимает бровь.

– Испугался, – поясняю я, переведя дыхание. Сандре пропал из поля зрения, и я понимаю, что уже точно не смогу его нагнать. Значит, придется искать после пар.

Детектива давно не было видно в академии, экспертизы затягивались, нам никто и ничего не говорил. Последний раз мы болтали перед матчем, но я толком ничего и не узнал, кроме алиби Эрлена. Если Эскиль нашел меня сам, ему точно есть что мне рассказать. Уголок моих губ чуть дергается в полуулыбке, и я пытаюсь нацепить дружелюбную маску. Не знаю, насколько получается, но детектив расслабленно опускает плечи и тоже улыбается.

– Надо поговорить, – тянет он очевидное, и я вздыхаю, поправляя сумку на плече.

– Прогуляемся до кофейни? – предлагаю, кивнув на дверь. От предвкушения капучино во рту собирается слюна. – Только за курткой сбегаю.

На пуховике Эскиля снег уже давно растаял, и даже капли от него подсохли. Он сдержанно кивает и говорит, что подождет у выхода, а я мчу в общежитие. Мне хватает пяти минут, чтобы добежать, бросить сумку, надеть теплую куртку больше меня размера на два, и метнуться обратно. Детектив снова улыбается, когда понимает, что надолго я его не задержал.

На улице дышится легче. Благодаря высоким сводам академии, просторному холлу и прохладе от фонтана должно быть не так душно, но казалось, словно я долго стоял в толпе и никак не мог вдохнуть полной грудью. Морозец приятно опаливает щеки холодом, ласково прикусывает их, и я чувствую, как они становятся румяными. В куртке тепло, но из-за не до конца застегнутой молнии ветер пробирается и под рубашку, оглаживает кожу прохладой и вызывает мурашки. Я заметно ежусь, и Эскиль предлагает вернуться в здание, указывая на него рукой, но я перебиваю его и все-таки настаиваю на кофейне.

Через несколько метров от нее виднеются металлические кованые ворота с каменными колоннами, возле них – домики, где живет охрана. От забора к лесу тянется заснеженная широкая дорога, расчищенная и рассчитанная на то, чтобы несколько машин без проблем разъехались. Природа устлана снежным покровом, а от него так ярко отражаются лучи, что невольно слепит глаза. Я чуть прищуриваюсь, наслаждаясь зимним солнцем, пока мы подходим к зданию. Эскиль молчит, и слух ласкает скрип снега под тяжелыми подошвами ботинок. В кофейне работает приятная девушка, на бейджике которой написано «Агнесс», и я тепло улыбаюсь ей. Нашариваю в куртке десять крон – надо сказать, демократичная цена для кофе в Норвегии, – заказываю капучино и опираюсь на барную стойку. В воздухе витает аромат выпечки и корицы, возле небольшой кассы стоит витрина с десертами – наверное, вчерашними и не самыми свежими, а на соседнем столике – пластиковые трубочки, сахар в саше и деревянные палочки. Жду свой капучино, Эскиль заказывает американо с лимоном, и мое лицо наверняка вытягивается, когда по готовности он бросает пару долек прямо в кофе.

Я высыпаю три саше в капучино, детектив пьет свой напиток без сахара. Морщусь от горечи, даже не попробовав его кофе, а просто представив вкус, словно прокатив на языке эту лимонную кислинку. Хочется перебить ее – вымышленную и несуществующую, рожденную воображением, – поэтому я быстро делаю глоток и почти обжигаю десны. К счастью, капучино не настолько горячий, и ощущения оказываются секундными, быстро проходят, и я свободно отпиваю еще немного.

Мне не хочется говорить при Агнесс, поэтому я машу ей на прощание, перехватив стаканчик поудобнее, и снова выхожу на заснеженную улицу. Эскиль точно не умеет растягивать удовольствие, потому что в его стаканчике остается всего половина напитка. Он пережевывает лимон и даже не морщится, а у меня снова сводит челюсть.

– Экспертиза закончена, – говорит детектив, когда мы снова выходим на территорию кампуса.

На улице людей немного. Мы можем не бояться быть услышанными, да и чего скрывать? Смерть Юстаса – это не секрет, о ней говорят на каждом углу академии, шепчутся, бормочут, строят теории, чем изрядно раздражают. Причину его гибели все тоже скоро узнают – невозможно спрятать слона в комнате, даже если в ней выключен свет.

– И что там? – любопытствую я. Думаю, что он не просто так пришел ко мне. Точно хочет поделиться.

Мне приятна его благосклонность. Он, конечно, работает в частной практике, но не обязан докладывать о каждом проделанном шаге. Он отчитывается перед Норой, помогает норвежской полиции и проводит независимое расследование, а я – неизвестное звено в его цепочке. Предполагаю, что тоже зачем-то нужен ему – вероятно, бываю ушами и глазами команды, могу доложить обо всем, что происходит внутри, но пока он ничем не интересуется, только рассказывает. Втирается в доверие? Хочет показать, что мы играем на одной стороне площадки?

– Погиб от удара по голове в области затылка.

Воображение услужливо рисует Юстаса с пробитым затылком, с каплями крови на белоснежном вороте рубашки, с изогнутыми от боли и неожиданности губами. Интересно, от этого умирают мгновенно? Успел ли он хоть что-то осознать?

– Знаешь, что интересно? – продолжает Эскиль. – Помимо этого, у него есть странный след на запястье. Будто вокруг него кто-то повязал раскаленную нитку.

Я сглатываю.

– Это как?

Рука с капучино дрожит, чуть не выронив напиток. Останавливаюсь и переминаюсь с ноги на ногу. Мы с детективом замираем посреди тропинки, пока он достает смартфон. Пытаясь занять себя чем-то и не показать, что мне отчаянно хочется заглянуть к нему в экран, я делаю несколько больших глотков и допиваю кофе. Эскиль продолжает искать что-то в телефоне, и я краем глаза замечаю, что он листает галерею.

– Смотри, – наконец велит он, и теперь я без угрызений совести пялюсь в его экран. Глаза все еще чуть слепит от яркого солнца и белого снега, поэтому я прикладываю ко лбу ладонь на манер козырька и пытаюсь рассмотреть фотографию.

Там рука. Я точно знаю, кому она принадлежит, – сильные пальцы, небольшой шрам на тыльной стороне ладони. Мы вместе упали с роликов прошлым летом, и Юстас неудачно приземлился на руку, а кожа лопнула от острого камня. Зашивать не пришлось, но еле заметный след остался.

Приглядываюсь. Вокруг запястья и правда тянется тонкий след, как будто ожог от нити. Красноватый, совсем свежий, он напоминает красную нить, которую носят на руках, чтобы исполнилось самое сокровенное желание. С трудом могу себе представить, отчего он, но от созерцания руки капитана к горлу подступает недавно выпитый капучино, превратившись в комок тошноты.

– Не знаю, что это, – качаю головой, приближаю фотографию и присматриваюсь, но потом возвращаю телефон. – Раньше я его не замечал.

– Пока никто не может понять, откуда он. Эксперты разводят руками.

Жалею, что ничем не могу помочь. То ли от чувства вины, то ли от патологического неумения держать язык за зубами, мне хочется рассказать ему о Сандре. О том, что он ругался с Юстасом, что у них был серьезный конфликт, что он пропадает по ночам, что от него пахнет женскими духами. Я до сих пор не могу разгадать эту загадку, у меня не складывается пазл. Казалось бы, все детали передо мной, но сложить их в одну картину не получается.

– Я кое-что узнал, – говорю перед тем, как подумать.

Сандре подставлять не хочется, но считаю нужным ответить детективу честностью на честность. Он благосклонен ко мне, доверяет мне, и я чувствую себя обязанным. Эскиль уже смотрит на меня, впивается хищным взглядом и нетерпеливо перекатывается с пятки на носок, как бы поторапливая. Он прячет телефон в карман, а вместе с ним и замерзшие руки.

– Кажется, один из нас поругался с Юстасом незадолго до его смерти.

Мгновенно жалею, что начал это, но теперь не свернуть. Не хочу говорить имена, поэтому стараюсь пройти по касательной, причинив и себе, и Сандре минимальный ущерб. Должно быть, я отвратительный друг, и горечь от этого поступка мгновенно собирается на корне языка.

– Точно не знаю кто, это просто слухи. Я попробую выяснить хоть что-то, а потом рассказать.

Детектив кивает.

– Ты очень помогаешь, Вильгельм.

– Стараюсь, – сипло отзываюсь я, пряча глаза. – Юстас был мне очень дорог.

Мы уславливаемся держать друг друга в курсе. Эскиль, махнув на прощание, идет к машине, припаркованной за забором, – она тоже белая, и я не заметил ее на фоне чистого пейзажа раньше. Только теперь, когда стою наискось, вижу потухшие глаза фар и черные цифры номера. Долго смотрю детективу вслед, бросив стаканчик от капучино в урну. Морозец уже не кажется таким ласковым, меня бросает в дрожь – то ли взаправду от холода, то ли от ощущения того, что я почти предал Сандре.