Пара по норвежской словесности лениво тянется, и я практически сплю, уложив голову на старую парту. От нее уже почти не пахнет деревом, доски немного треснуты и оставляют зацепки на одежде. Мне непросто сконцентрироваться на лекции – преподаватель монотонно бубнит, скрипит мелом по доске, выводит целые предложения, и я тоже пытаюсь черкать в тетради, но быстро сдаюсь. Норвежская словесность проходит в том же кабинете, что и древнескандинавская литература, и я опять фокусируюсь на Виддаре – боге мщения и безмолвия. Он будто преследует меня, а его пронзительный взгляд вызывает мурашки – я понимаю, что это лишь древний барельеф, напоминающий маску, но, кажется, он смотрит мне в самую душу. Судорожно втягиваю воздух и отворачиваюсь.

Кажется, соседа по парте тревожит мой сдавленный вздох, поэтому он чуть напрягается, повернув ко мне голову. Я пытаюсь слабо улыбнуться, но выходит наверняка криво.

– Все хорошо, Хелль, – уверяю я, – все в порядке.

Сосед продолжает недоверчиво коситься на меня. Он добрый парень – мы постоянно сидим рядом на парах, иногда шушукаемся о преподавателях, он делится со мной домашкой, когда я пропадаю на тренировках, а групповые проекты делаем вместе. Хелль никогда не заменит мне ребят из команды, но с ним приятно поговорить – он вкусно пахнет норвежским сладким хлебом, который подается в столовой, и хвоей. Подозреваю, что это от его духов.

Иногда мне кажется, что у меня нет жизни вне команды – все свободное время я провожу на площадке, после лекций и семинаров общаюсь с сокомандниками и выходные провожу с ними же. У меня не было жизни, кроме Юстаса, которого не стало, и я пытаюсь на руинах старого мира воздвигнуть новый. Сандре когда-то советовал побольше смотреть по сторонам, и теперь я правда оглядываюсь. Хелль напоминает о том, что вокруг меня много других доброжелательных людей. Он говорит что-то, но я не разбираю.

– Прости? – мне приходится переспросить.

– Хочешь посмотреть сегодня фильм? – предлагает он, краснея. Почесывает макушку, будто от смущения не знает, куда деть руки. Я совершенно не хочу смотреть кино, но не могу отказать однокурснику.

– Только давай это будет комедия? Драм мне пока в жизни хватает.

– Договорились! – Хелль улыбается. – Часов в семь?

– У меня тренировка, – все-таки отрываюсь от парты и качаю головой под монотонный бубнеж профессора. Он не рассказывает ничего интересного – ничего из того, что мы бы не проходили на первом курсе, и оттого с лекции хочется уйти поскорее. Я люблю учиться, но топтаться на одном месте – нет.

– Тогда в девять, – легко уступает однокурсник, не прекращая растягивать губы в улыбке. Он забавный – по-скандинавски светленький, с крупным носом и большими глазами навыкате, из-за которых постоянно выглядит удивленным. – О Юстасе ничего не слышно?

Крупицы хорошего настроения, которые я с таким трудом собрал, разлетаются снова, оставляя после себя облако пыли, из-за чего становится тяжело дышать. Я рвано выдыхаю, излишне громко захлопываю учебник – это привлекает внимание профессора, и он неодобрительно качает головой.

– Следствие идет, – обрубаю я, намекая, что не стоит Хеллю в это лезть.

Следствие идет, но я о нем ничего не знаю. Детектив давно не появлялся в стенах «Норне», в последний раз я видел его еще до игры с «Тронхейм Викингс». Ладони холодеют и потеют, я растираю их друг об друга и прячу учебник в сумку. Кивком извиняюсь перед профессором и выскальзываю в пустые коридоры. В этот раз у меня есть крона для Урд, я предусмотрительно взял ее с собой, чтобы задобрить норну. Статуя словно подмигивает мне, когда я останавливаюсь у бортика и бросаю монетку на дно фонтана. От легкого шепота воды на душе становится спокойнее, я опускаю в нее одну ладонь, и она приятно холодит кожу. Урд принимает дань – понимаю это по ласковому журчанию фонтана.

– Спасибо, – шепчу я, не зная, за что благодарю. Наверное, за благосклонность и хотя бы призрачную уверенность в завтрашнем дне.

Норвежская словесность – последняя лекция на сегодня, поэтому перед тренировкой я успеваю заскочить в комнату. Команда понемногу приходит в себя – после позорного поражения в Тронхейме мы работаем куда больше. Правильно сказал Эдегар – права на ошибку у нас больше нет. Сандре целиком и полностью принимает на себя капитанские обязанности, Бьерн снова шутит, а Мадлен – закатывает глаза и дает потрясающие пасы. «Наттенс Спилль» снова начинают дышать, и меня это не может не радовать.

Скидываю форменный пиджак на кровать, переодеваюсь в худи и натягиваю куртку. Собираюсь уже выйти из комнаты, но меня останавливает писк ноутбука, стоящего на столе. Я так и не выключил его перед парами, решив, что вечером буду делать доклад, поэтому весь день он стоял работающим и уже начинал перегреваться. Склонившись над столом, я щелкнул мышкой по выскочившему на экран письму. Неизвестный отправитель.

«Здравствуй, Вильгельм.

Это Нора. Нашла в компьютере у Юстаса твой имейл, почему-то не могу найти телефон. Ты знаешь, что во второе воскресенье февраля отмечается День матери. Буду рада, если ты заглянешь ко мне на обед. С нетерпением жду твоего ответа».

Из груди рвется всхлип. Представляю, как больно было Норе писать это письмо, и жадно перечитываю его еще несколько раз. Она, наверное, думает, что я смогу заменить Юстаса. Но я даже не знаю, дарил ли он ей цветы, поздравлял ли – не помню, чтобы он в прошлом году в феврале уезжал. Нам позволяли покидать академию по праздникам, чтобы мы могли поздравить близких. Бьерн всегда уезжал к семье, Сандре – тоже, Мадлен обычно оставался в академии, поскольку его мать всю зиму жила во Франции в фамильном особняке. Мои родители – ученые, и они объездили всю Скандинавию, разбираясь в движениях литосферных плит, папа выпустил небольшое пособие для геологов. Сейчас они в Дании, я мог поздравить маму по телефону и принять приглашение Норы.

«Привет, Нора! Очень рад, что ты мне написала. Надеюсь, ты в порядке. С удовольствием навещу тебя в День матери. До встречи! Вильгельм».

Иногда мне кажется, что я не улавливаю время – оно бежит слишком быстро, и оттого я вечно опаздываю. После занятий по словесности мне казалось, что до тренировки еще долго, а на самом деле в раздевалку я влетаю одним из последних, прижимая к груди форму и стряхивая с капюшона снег. В прошлом году переход из общежития на нашу тренировочную площадку перегородили из-за ремонта, поэтому теперь мы передвигались по улице. Если летом после долгой нагрузки возвращение в общежитие напоминало приятную прогулку на свежем воздухе, то зимой мороз нещадно колол щеки, вынуждая ускоряться и невольно скользить по обледенелому тротуару.

– Давай скорее, – торопит Сандре, включая капитанский режим и похлопывая в ладоши. – Эдегар попросил собраться в тренерской. Кажется, собирается разбирать основные ошибки, а потом провести кардио и силовую.

Мне не нравятся тренировки без мячей, поэтому я тяжело вздыхаю, натягиваю форму и бережно складываю футболку в свой шкафчик. Остаюсь в раздевалке почти один – меня дожидается Эрлен. Он словно взглядом пытается спросить, поговорил ли я с Сандре, и я неопределенно жму плечами. Мне нечего ему сказать – новый капитан не открывается, оказывается задачкой со звездочкой, и я не знаю, с какой стороны к нему подойти. Мы выходим из раздевалки вместе, вместе заходим в тренерскую, и Мадлен тихо хмыкает, бормочет себе что-то на французском. Не хочу вдаваться – в последнее время из него, кроме яда, ничего не выплескивается.

Мы теснимся вчетвером на небольшом диванчике, который рассчитан только на троих – Сандре, Бьерн и Мадлен сидели там изначально, но потеснились, чтобы я влез между ними. Фьер обитает на подоконнике, словно отщепенец, но Эдегар поворачивает небольшой телевизор так, чтобы ему было видно. Эрлен приземляется у нас в ногах, и никто не предупреждает его, что на светлой форме от грязного пола могут остаться следы.

– У нас не работает атака, – тренер указывает на связку Мадлена и Эрлена. Последний за такое короткое время не успел приспособиться к характерным пасам француза, а Мадлен не собирался подстраиваться. Они не слышали друг друга, и я уже начал бояться, что скоро тренер разведет их, поставит на позиции запасных или начнет штрафовать. – Вам нужно понимать друг друга на площадке. Мне плевать, как вы относитесь друг к другу за ее пределами. Иначе выгоню обоих.

Эдегар подтверждает мои опасения, и я сочувственно сжимаю руку Мадлена. Он выглядит подавленным, со свистом втягивает в себя воздух, но резко кивает. Никому не хочется вылететь из команды, каждый бьется то за стипендию, то за статус, то за желание играть.

– Мы разберемся, – поспешно обещает Эрлен, снимая с Мадлена необходимость отвечать, и губы француза трогает благодарная улыбка. В очередной раз я понимаю, что новенький гораздо умнее, чем кажется на первый взгляд.

Эдегар проводит целый разбор матча, а я успеваю заскучать. Мою игру затронули еще в автобусе, поэтому я был готов к критике. К щекам приливает жар стыда, когда я вижу, какие элементарные подачи пропустил и точно подарил «Тронхейм Викингс» несколько очков. Бьерн пару раз облажался в блоке, Сандре – на подачах. «Наттенс Спилль» на этом матче не напоминали себя в прошлом турнире – мы были будто любители на пляже, которые собрались отвести душу между баром и очередным заплывом.

Жар со щек сходит, только когда мы перебираемся в спортивный зал. Тренер проводит пятнадцатиминутную разминку, а потом еще минут сорок гоняет нас по залу, устроив круговую тренировку. Легкий короткий кросс сменяется прыжками на тумбу, потом мы переходим к силовым и снова возвращаемся к кроссу, только уже с препятствиями. Буквально за час с небольшим я успеваю вымокнуть настолько, что майка липнет к телу.

Из Бьерна будто вырывается бес – меня забавляет, как он активно носится по залу, без усталости тягает штангу и весело скалится, преодолевая препятствия. Эрлен, все еще не привыкший к нагрузкам, еле волочит ноги. Я устало плюхаюсь на скамейку и прямо майкой вытираю пот с лица. С подбородка даже капает. Мышцы приятно тянет – давно Эдегар нас так не гонял.

Мы делаем еще несколько подходов, и, наконец, звучит финальный свисток. Я облегченно падаю прямо на пол, так и не добежав до последнего препятствия на кроссе. Растягиваюсь рядом с конусом, переворачиваюсь на спину и блаженно улыбаюсь, мечтая только о душе, но потом слышу громкий топот и легкий скрип подошвы кроссовок о винил. Кто-то останавливается рядом с моей головой, и над лицом нависает Мадлен.

– Напоминаю, что сегодня твоя очередь собирать инвентарь, – деловито замечает он, зачесывая рыжевато-русые волосы назад. Они тоже влажные. Подрываюсь и оглядываюсь – никого уже нет, все толпой ринулись переодеваться. Недовольно цыкаю и корчу гримасу, на что француз лишь смеется. – Вильгельм, в прошлый раз убирали за тебя. Сегодня без вариантов.

С Мадленом спорить бесполезно. Тяжело вздыхаю и еще некоторое время лежу, растянувшись на полу в окружении конусов. Сердце только начинает замедлять бег, а голоса вдалеке смолкают, и скоро хлопает дверь раздевалки, окончательно заглушая веселый смех Бьерна. Я вслушиваюсь в тишину – она кажется звенящей и привлекательной, ничего ее не нарушает, и я стараюсь не дышать, лишь бы не потревожить момент. Глаза закрываются будто сами собой, но сердце сбивается с ритма, когда рядом с головой падает конус, оглушая ударом. Резко распахиваю глаза и сажусь, воровато оглядываюсь и не понимаю, почему инвентарь упал – в зале нет сквозняков.

Конус жалобно катится по покрытию, потом останавливается. Поднимаюсь и продолжаю оглядываться. В зале, кажется, пусто, но я нутром чувствую чье-то присутствие – становится холодно, кровь словно медленнее течет по венам, обдает сначала изморозью, потом острым жаром.

Он сидит на трибуне.

Он смотрит не на меня – мне в душу.

Желудок скручивает спазмом, и я чуть ли не падаю на колени.

Страх парализует, я не могу выдавить ни слова, только затравленно смотрю на Юстаса и шумно дышу через рот. Тишина больше не баюкает, не окутывает, она колет сотней игл, страх от нее разливается по коже. Он ухмыляется – паскудно и гадко, – а потом сцепляет руки в замок и вальяжно откидывается на спинку пластикового неудобного кресла.

Я будто на арене, проигрываю гладиаторский бой, а он с живым восторгом за этим наблюдает.

Хлопаю себя по щекам, но видение не пропадает, только меняет позу – забрасывает ногу на ногу. Усмешка с губ не исчезает, и я жалобно всхлипываю. Слез нет – это рвется изнутри, из горла, даже страх не может задушить этот всхлип.

– Что ты хочешь? – с трудом выдавливаю я, пока он продолжает на меня смотреть.

Юстас как живой. В той одежде, в которой ушел утром в тот роковой день. С той же прической. С тем же дерзким хитрым прищуром. Мне так страшно.

Он ничего не говорит, и я не знаю, умеют ли мертвые разговаривать. Зажмуриваюсь, надеясь, что это мое больное воображение и Юстас исчезнет, но сколько я ни пытаюсь протереть глаза или согнать пелену морока, капитан остается на месте. Только смотрит, не говорит ничего, а мне, наверное, будет легче, если он скажет, зачем пришел.

Подрываюсь на ноги, а в зале становится все холоднее. В мокрой от пота майке мерзко, она липнет к телу, мурашки бегут уже не только по спине, но и по всему телу. Уговариваю себя, что это мираж, но слышу смешок. Ледяной, наглый, как перед решающей подачей на последнем матче прошлого чемпионата, которую ни один из соперников не смог принять. Так жестко и издевательски смеялся только Юстас, больше никто.

Бегу к двери, пока в спину летит еще один смешок, я выскакиваю в коридор и плотно закрываю дверь, боясь, что капитан просочится через нее. Но никого нет, пульс шумит в ушах, я задыхаюсь от парализующего ужаса и на миг прикладываюсь к косяку, пытаясь поймать ртом воздух. Как только глотаю его слегка, бегу к раздевалке, бросив и инвентарь, и уборку. Я не закрыл зал. Надеюсь, что в раздевалке или душевой есть еще кто-то, к кому Юстас побоится приходить, но никого не оказывается, даже медлительный Мадлен уже ушел. Опять теряюсь во времени – сколько же я пролежал в зале?

Не иду в душ, не переодеваюсь, не обуваюсь. Просто хватаю куртку и ключ от комнаты, прямо в форме выбегаю на улицу и сразу жалею об этом. Мороз покусывает голые влажные колени, одежда лишь слегка спасает от холода, а тонкая подошва кроссовок особенно сильно скользит по льду. Ноги разъезжаются, я поплотнее запахиваю пуховик и оглядываюсь на окна зала. Вряд ли там кто-то есть, но мне все равно мерещится силуэт – с вихрами волос, мужественным профилем, волевым подбородком и сильными плечами. Резко отворачиваюсь и накидываю на влажные кудри капюшон, потом быстро скрываюсь за поворотом. Меня встречает аллейка из голых темных деревьев, которые сухими кривыми ветками тянутся к небу. За каждым из них будто прячется Юстас, и я стараюсь не смотреть по сторонам.

Меня приводит в себя только оклик охранника, что сидит на входе в общежитие.

– На улице минус, парень. – Он окидывает взглядом мои голые тощие ноги. – Так и пневмонию заработать недолго.

Пневмония – последнее, что меня заботит. Я с трудом выдавливаю улыбку, вру, что в раздевалке отключили горячую воду, чтобы не показаться совсем странным, и шмыгаю в сторону лестницы. Пятый этаж и комната встречают приветливым теплом. Запираюсь на три оборота ключа, но не знаю, остановит ли Юстаса дверь.