В парке отеля де Турнель возвели высокий помост, а на нем установили ложе, ибо подагра снова мучила короля, и он был слишком нездоров, чтобы долго сидеть в одном положении. И все же он должен был присутствовать на этом событии, потому что англичане прибыли специально, чтобы помериться силами в рыцарском турнире с французскими чемпионами, и возбужденный парижский люд уже толпился на улице Сент-Антуан, примыкавшей к парку Турнель, где были устроены ристалища.

Стоял сильный шум — люди заключали пари, кто станет победителем. Слава английского герцога Суффолка уже облетела всех, и считалось, что он бросит вызов самому дофину.

Народ ликовал, будучи уверен в исходе, ибо не верил, что на свете есть англичанин, способный соперничать с дофином.

Звуки труб возвестили о прибытии королевской процессии, и король, выглядевший очень больным, с большим трудом взошел на помост. Было приятно видеть, как заботлива прелестная юная королева со своим мужем. Ее сопровождали самые знатные дамы, и какой же разительный контраст она составляла с бедной, невзрачной Клод. Маргарита, сестра дофина, была настоящей красавицей, но именно королева, с ее чудесными золотыми волосами и ярким румянцем, привлекала всеобщее внимание.

Людовик лежал на своем ложе, довольно блекло улыбаясь и отвечая на приветствия своего народа. Те, кто был постарше, с унынием взирали на больной вид «отца народа», вспоминая, что он был для них добрым королем и жизнь во Франции при его правлении стала лучше. Молодежь же не могла отвести глаз от Франциска, который был всеобщим кумиром.

Некоторые изучали стройную, но соблазнительную фигуру королевы. Было еще слишком рано, чтобы заметить признаки беременности, но вполне возможно, что она уже была в положении. Тогда блистательный Франциск никогда не взойдет на трон. Ситуация была интригующей, и оттого интерес народа к королевской семье был еще сильнее обычного.

Людовику хотелось закрыть глаза. Крики толпы, рев труб утомляли его. Чего бы он только не отдал за тихие покои, за задернутые портьеры, за уют своей постели… за сон.

Но он должен был присутствовать на этом событии, а потому находил удовольствие в том, чтобы наблюдать за волнением своей королевы.

Он начинал понимать, что ему еще многое предстоит о ней узнать. Он на самом деле не знал свою Марию. Она была застенчива и робка, как и следовало ожидать от девственницы, и такой и оставалась. Он думал, что со временем сможет пробудить в ней страсть, ибо чувствовал, что страсть в ней есть — скрытая, неразбуженная. Однако в последнее время он заметил в ней перемену. Появилось сдерживаемое волнение, и она казалась совсем другой девушкой, не той, что он знал в первые дни их брака.

Он не мог не заметить жадных взглядов Франциска, которые слишком часто останавливались на ней. Неужели? Он бы не удивился, если бы это было так, и не мог бы винить Марию. Он знал репутацию Франциска. Но Франциск не был бы так глуп. Здоровяк мог волочиться за кем угодно и где угодно, но он не был бы таким дураком, чтобы заводить роман с королевой.

И все же… перемена была.

Теперь на арену выезжала английская делегация во главе со своими чемпионами, герцогом Суффолком и маркизом Дорсетом. Суффолк был статным мужчиной — таким же высоким, как Франциск, но шире в плечах. Увидеть этих двоих вместе стоило небольшого неудобства.

Королева сцепила руки и наблюдала за всадниками, которые, проезжая мимо королевской ложи, кланялись в седлах, и плюмажи на их шлемах касались при этом шей коней.

Ее взор был прикован к герцогу Суффолку. Король заметил, как ее глаза следят за ним по всей арене.

Теперь настала очередь французов, которым был брошен вызов, и они выехали во главе с дофином.

«Быть таким молодым! — подумал Людовик. — Слышать восторженные крики толпы и знать, что это потому, что ты молод и силен, лихой, безрассудный герой». Франциску, без сомнения, еще предстояли свои испытания, но Людовик многое бы отдал, чтобы в тот день быть на месте этого человека в сверкающих доспехах.

И королева — ей рукоплескали вместе со всеми. Странно, что ее глаза не следили за французскими рыцарями так, как за английскими.

«Она надеется, что ее соотечественники выиграют первенство», — снисходительно подумал Людовик. — «Это естественно».

И все же, если бы ее привлекал Франциск, она должна была бы восхищаться им еще больше в такой роли, какую он сейчас играл.

Если, конечно, она не проявляла осторожность. Но осторожность никак не вязалась с Марией.

«Она молода и невинна», — подумал он. — «Она не замечает Франциска и, как ребенок, хочет, чтобы победили ее соотечественники».

Толпа громко рукоплескала. Приходилось признать, что англичане были очень искусны, и даже Франциск не мог вполне сравниться с высоким англичанином, который сражался на турнире так, словно был вдохновлен свыше.

Королева подалась вперед, наблюдая, и румянец на ее щеках стал ярче.

«Из всех зрелищ, что я для нее устраивал, — подумал Людовик, почти не сводя с нее глаз, — ни одно не доставило ей такого удовольствия, как это».

Она затаила дыхание от азарта поединка. Однажды, когда показалось, что высокого англичанина вот-вот сбросят с коня, она зажмурилась и содрогнулась. Но все обошлось — это был лишь обманный маневр, и он снова одержал победу.

Было неизбежно, что герцог Суффолк бросит вызов дофину, и когда эти двое сошлись в поединке, Мария была явно встревожена.

Действительно, атмосфера напряжения царила не только на королевском помосте, но и во всей толпе, потому что тысячи французов хотели видеть победу дофина.

Людовик наблюдал за матерью и сестрой дофина и видел, как они вытягивают шеи, видел их тревогу, которая была не сильнее тревоги королевы.

Людовик сардонически подумал о тех годах, когда Луиза страдала каждый раз, как его покойная жена обещала подарить наследника трону Французскому. Сколько же тревог вынесли эти честолюбивые женщины из-за Здоровяка, и до сих пор выносят. Он не мог и в игре поучаствовать, чтобы они не устроили из этого драму.

Раздался внезапный ропот ужаса. Мария вскочила на ноги, а Маргарита и Луиза в смятении уставились на арену.

Людовик пожалел, что его глаза уже не так зорки.

— Что случилось? — потребовал он, и на несколько секунд окружающие забыли о нем, забыли, что это говорит король, так они были поглощены происходящим на арене.

— Франциск, — воскликнула Луиза. — Сын мой… мой сын!

Франциск был ранен в руку, и это стало ударом по надеждам французов. Суффолк становился чемпионом, и почести доставались англичанам. Таков был итог первого дня турнира. Но впереди были и другие.

На последовавшем пиру Франциск появился с перевязанной рукой. Он с сожалением признался, что не сможет держать копье, а значит, выбывает из турнира.

Он беседовал с королевой, пока они ужинали в большом зале.

— Ваш англичанин застал меня врасплох, — сказал он ей.

— Разве не этого следовало от него ожидать?

— Значит, вы благоволите к англичанам?

— Не забывайте, я прожила среди них всю жизнь, за исключением последних нескольких недель.

— Какая досада! Я-то думал, вы уже стали одной из нас. — Он наклонился к ней. — Я сам виноват. Я думал о вас, когда должен был сосредоточиться на противнике.

— Признайтесь, — парировала она, — ваш противник оказался вам не по зубам.

— Нет, я еще вызову его на поединок и одолею.

— Полагаю, именно его назовут победителем этого турнира.

— Не его мастерство, а моя преданность вам принесла ему эту победу.

— Не слишком убедительное оправдание! Вы вышли побеждать и обнаружили, что он сильнее.

— Вы так горячо его хвалите. Я начинаю ревновать к этому человеку… Суффолк, кажется?

— Чарльз Брэндон, — медленно произнесла она, смакуя каждый слог, — герцог Суффолк.

— Я слышал, он тот еще авантюрист. Знаете, он пытался жениться на эрцгерцогине Маргарите. Император пресек эту игру.

— Не думаю, что в той игре он был так же искусен, как сегодня на ристалище.

— Я открою вам секрет, — сказал Франциск. — Месье Суффолк не будет объявлен чемпионом.

— Откуда у вас такая уверенность, месье дофин?

— Потому что я должен отомстить за это. — Он коснулся своей перевязанной руки.

— Но как, если вы не можете держать копье? И если вы не смогли одолеть его до ранения, на что вы надеетесь теперь?

— Мадам, вы слишком торжествуете. У меня на службе есть один немец. Он даже выше меня и самый сильный человек во Франции. Он непобедим. Я собираюсь выставить его против месье Суффолка, и он вышибет этого молодца из седла. Вот увидите. Завтра он будет лечить не только окровавленную руку.

Мария отвернулась. Она боялась, что Франциск в своей жажде мести причинит Чарльзу какой-нибудь вред.

Королева провела бессонную ночь, и ее беспокойство разбудило короля.

— Что вас тревожит, любовь моя? — спросил он.

— Со мной все в порядке, — ответила она.

— И все же вы не спите. Возможно, вы слишком устали. Это был изнурительный день.

— А завтра будет еще один. Людовик, я слышала, что на турнир выйдет некий немец, которого еще никто не побеждал. Это правда?

— О, я знаю этого человека. Один из слуг дофина, здоровенный детина. Я видел, как он вышибает людей из седел, словно мешки с зерном. Да, это правда, никто не может устоять против него.

— Значит, он — чемпион Франции?

— Любовь моя, он не дворянин, поэтому мы нечасто видим его на турнирах.

— Тогда он не должен завтра участвовать.

— Ха, — сказал Людовик. — Ваши англичане слишком хороши. Нам приходится бросать в бой все, что у нас есть, в надежде одолеть их.

— Но так не должно быть.

— Как вы горячитесь! Уверяю вас, зрелище будет отменное.

Она выдавала себя, она это знала. Нужно молчать. «С Чарльзом ничего не случится, — уверяла она себя. — Чарльз непобедим. Он всегда мог бы одолеть даже Генриха, если бы попытался».

И все же ей было страшно, и, когда она уснула, ей снились несчастья. Она не знала, какие именно, но, проснувшись, чувствовала, что беда нависла над ней.

Франциск сидел на помосте вместе с королевской семьей — теперь он был зрителем, а не участником. Он с нетерпением ждал момента, когда немец выедет на арену, чтобы бросить вызов герцогу Суффолку от имени Франции.

Франциск был немного угрюм. Так редко случалось, чтобы он не был героем подобных событий. Этот англичанин оказался проворнее. Правда, он думал о Марии, жаждал блеснуть в ее глазах, красовался на ристалище, а не думал головой, и англичанин воспользовался случаем и вывел его из строя.

Жалкое зрелище для дофина! Он разочаровал всех — свою мать, сестру, народ — и больше всего самого себя.

Мария? В Марии он не был уверен.

Он посмотрел на нее и поймал взгляд Клод. Она смотрела на него с нежной материнской любовью, пытаясь сказать, что ей все равно, чемпион он или нет, ее чувства к нему не изменятся. Она сама настояла на том, чтобы перевязать ему рану.

Было уныло чувствовать обожание той, что нагоняла на него скуку, и в то же время не быть уверенным в той, которую он жаждал сделать своей любовницей.

Не слишком благоприятный день для Франциска.

Мария подалась вперед на своем сиденье. А вот и немец. Какая мощь! Какая сила! Он непобедим. У англичанина не будет ни единого шанса.

Толпа затихла. Словно два гиганта сошлись в поединке, и бледное ноябрьское солнце коснулось их доспехов, когда они поехали навстречу друг другу.

Все напряженно следили за ними, за исключением двух человек на королевском помосте — одним из них был король, другим — дофин. И они не могли отвести глаз от королевы, которая сидела прямо, бледная и напряженная, сцепив руки на коленях. Она была так поглощена этими двумя сверкающими фигурами, что совершенно не замечала, что глаза и короля, и дофина устремлены на нее и что она выдает себя с головой.

Чувства Людовика были смешанными, и давно уже они не волновали его так глубоко. Скорбь, сожаление и жалость — к ней и к себе — терзали его. Значит, она любит этого англичанина, и, будучи пылкой во всем, не могла скрыть эту любовь. Вот почему она так изменилась с тех пор, как при дворе появилась английская делегация. Это было очевидно. Как он мог быть так слеп и не видеть этого раньше?

В его памяти всплыли картины их ночей. «Бедное дитя», — подумал он. Будучи пылкой в любви и пылкой в ненависти, она будет глубоко страдать. Неужели она меня ненавидела? Больной старик — мерзкий, отвратительный. А все ее мысли — о том светловолосом гиганте!

Это была трагедия, что выпадала на долю большинства особ королевской крови; они страдали, но учились смирению. Он вспомнил свой первый брак, с Жанной Французской. Тогда он был молодым человеком. Но он не мог сравнить отвращение, которое испытывал к своей невесте, со страданиями Марии Тюдор.

Она сжала кулаки и, тяжело дыша, слегка подалась вперед. «Моя бедная малышка, — подумал он. — Если бы ты сейчас встала и закричала: „Я люблю Суффолка!“, ты не сказала бы мне яснее, что у тебя на уме. Мне пора умереть».

И никогда он не любил ее так нежно, как в это мгновение.

Лицо Франциска окаменело. Он тоже прочел ее тайну. Он был зол, ибо никогда она не казалась ему более желанной, чем сейчас, когда он узнал, что она влюблена в другого. Она никогда не принимала его ухаживания всерьез, а лишь водила его за нос, как и старого Людовика.

Побежден в поединке! Побежден в любви! И, возможно, королева беременна ребенком, который отнимет у него трон. Никогда еще дела дофина не были так плохи.

— Честью дворянина клянусь, — пробормотал он, — что, если она понесет от Суффолка! Вот уж будет история. Если бы мой собственный сын отнял у меня мои права — это одно, но чтобы это был английский бастард!

Старого дурака Людовика, что пускает слюни на красивую девчонку, нужно заставить понять всю серьезность нависшей угрозы.

А пока Суффолк должен быть повержен на арене.

Но этому не суждено было случиться. Суффолк был словно вдохновлен свыше. Никогда в жизни он не сражался на турнире так, как в тот день в парке отеля де Турнель, и даже самые пристрастные судьи должны были объявить его победителем.

Королева вскочила; она радостно всплеснула руками. Ей не терпелось поприветствовать чемпиона. И все это время за ней наблюдали печальные глаза короля и хмурый взгляд дофина.

Франциск был в покоях короля, и они были одни.

Дофин был явно не в своей тарелке, и Людовик проницательно догадался, зачем тот к нему пришел. Намекнуть было нелегко — ведь сказать прямо то, что было у него на уме, он бы не осмелился, — и все же ему нужно было донести до Людовика всю опасность этого щекотливого положения.

— Как рука? — спросил король.

— Почти зажила, сир.

— У вас здоровая кровь.

— К несчастью, это случилось в самом начале турнира, сир. Я сожалею, что лишился удовольствия выбить англичанина из седла.

— Ах, мой здоровяк Франциск, он оказался нам не по зубам, признаем это.

— Английский стиль, сир, менее изящен, чем наш.

— Зато более действенен.

Франциск помедлил и затем сказал:

— Англичанам — и в особенности герцогу Суффолку — кажется, оказывают при нашем дворе чрезмерное благоволение.

— Необходимо развлекать наших гостей.

— Верно, сир. И все же, мне кажется, некоторые придворные были бы рады видеть, как англичане возвращаются в свою страну.

— Королеве в радость принимать своих соотечественников.

— У нее было для этого много возможностей, сир.

Дальше он не осмелился зайти. «Он, конечно, прав», — размышлял Людовик. Нельзя позволять этому молодцу приходить и уходить, когда ему вздумается. Это слишком большой соблазн для королевы. Он не хотел неприятностей.

— Двор скоро переезжает в Сен-Жермен, — тихо сказал Людовик. — Мы не рассчитываем, что англичане последуют за нами.

«Бедное дитя, — думал он. — Но так будет лучше».

Чарльз уехал в Англию, и возможности поговорить наедине так и не представилось. Мария была в отчаянии и отчаянно пыталась это скрыть.

«Когда я снова увижу моего Чарльза?» — спрашивала она себя и не могла найти утешительного ответа.

Дофин, казалось, втайне забавлялся; он возобновил свои ухаживания, которые, как она теперь вспомнила, на время прекратились. Чарльз возвращался домой, овеянный славой. Генрих будет им доволен. Она представляла, как они сидят вместе и говорят о ней.

«Чего бы я только не отдала, чтобы сидеть между ними в Гринвичском дворце, как бывало!»

Король подошел к ней и вложил ей в руки лютню.

— Сыграй для меня, — сказал он. — У меня настроение для нежной музыки.

И она заиграла те песни, что играла для Генриха, а король, глядя на нее, разделял ее печаль. Ее золотые локоны были убраны с лица лентой, усыпанной жемчугом, но спадали на плечи; ее платье из лилового бархата было спереди вырезано, открывая нижнюю юбку из янтарного атласа, украшенную золотой бахромой, а на ее белой шее было жемчужное ожерелье.

«Это безумие, — подумал король. — Она должна забыть Англию и своего англичанина. Теперь она королева Франции — гордая судьба, которой должен быть доволен всякий. Если бы они смогли зачать ребенка, она была бы счастлива».

Ребенка? Почему бы и нет? Он был не так уж стар, а в хорошие дни чувствовал себя почти молодым.

Он любил ее; он не видел причин, почему бы им не жить в согласии. Если появится маленький дофин, она будет так заботиться о мальчике, что, возможно, полюбит и его отца.

Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. Лютня умолкла.

— Мне хорошо, когда я смотрю на вас, — сказал он. — Я снова чувствую себя молодым.

Она попыталась подавить пробежавшую по телу дрожь, и ей это почти удалось.

Он жалел ее, но сказал себе, что должен ожесточить свое сердце. Она его жена; он дал ей корону Франции, а взамен она должна подарить ему дофина.

Людовик отказывался мириться с возрастом. В Сен-Жермене он охотился со своим прежним пылом. Королева выезжала с ним верхом, и он был рядом с ней на пирах. Он ел изысканные блюда, отказался от своего вареного мяса и даже время от времени позволял себе лишний кубок. А когда удалялся с королевой, то уверял себя, что молодая жена и его сделала молодым.

От прежнего старика не осталось и следа.

Он знал, что дофин с матерью и сестрой угрюмо наблюдают за ним; в душе он посмеивался над их смятением.

Самая прекрасная девушка при дворе была его королевой, и в нем было достаточно мужества, чтобы радоваться ей.

Двор вернулся во дворец Турнель, чтобы отпраздновать Рождество и Новый год.

Королева была лихорадочно весела. Если король хочет доказать, что он не старик, пусть так. Он должен присоединиться к ее веселью, и она покажет им, как празднуют Рождество и Новый год при дворе ее брата.

Погода стала ужасно холодной; на улицах лежал глубокий снег, и пронизывающие ветры гуляли по дворцу. Казалось, погода никак не влияла на королеву. С каждым днем ее настроение становилось все более необузданно-веселым.

«Вот какой она и должна быть, — говорил себе Людовик. — Она излечивается от своей влюбленности в англичанина. Она готова наслаждаться своим новым положением; это славная участь — быть королевой Франции, даже если в придачу к ней идет старик».

Когда Людовик был с ней, он изо всех сил старался быть веселым; он постоянно пытался доказать, что вернул себе здоровье и силы. Он хотел, чтобы лукавые догадки на лице дофина стали уверенностью. Он хотел обрушить надежды Луизы в пропасть. Он использовал все доступные средства, чтобы придать своему старому телу видимость молодости.

Он открыл рождественские празднества с королевой подле себя; он танцевал с ней, ужинал с ней, и именно его остроумие вызывало ее смех.

Что до нее, то она казалась неутомимой; словно она танцевала какой-то дикий танец и околдовала короля, заставив его разделить его с ней.

В канун Нового года ее веселье, казалось, достигло апогея. Король не отходил от нее ни на шаг.

Когда она поднялась, чтобы танцевать, она протянула ему руки, и Франциск, наблюдавший за ними с матерью и сестрой, никогда еще не чувствовал, что его надежды так малы.

— Она ведьма, — прошипела Луиза. — Она вдохнула в него новую жизнь. Он выглядит на десять лет моложе, чем до свадьбы. Он никогда не был так одурманен Анной, как этой девчонкой, а ведь Анна вила из него веревки.

— О, матушка, — вздохнула Маргарита, — кто бы мог подумать, что до этого дойдет? Каждую ночь она в его постели. Исход может быть только один.

— Все наши надежды… все наши планы… — простонала Луиза.

— И это в тот миг, — пробормотал Франциск, — когда корона, казалось, вот-вот окажется на моей голове!

Троица была в отчаянии.

Королева знала об этом. Каждый раз, когда она встречалась взглядом с кем-то из этой семьи, в ее глазах вспыхивали озорные искорки. И все же за ее весельем скрывалась какая-то задумчивость, настороженность.

В бальном зале стояла невыносимая жара, а снаружи — мороз.

Они танцевали и поздно удалились в свои покои. Королева лежала в своей королевской постели, ликуя. Этой ночью любовных утех не будет. Он слишком болен. Он не мог притворяться перед ней так же легко, как перед другими.

Она утешила его.

— Мой бедный Людовик, вы так устали. Вы будете спать. Я буду рядом с вами… вот так… и когда вы отдохнете, вам снова станет хорошо.

Она склонилась над ним, и он, глядя на ее круглое молодое лицо, жаждал ее приласкать; но она была права, он слишком устал.

И он лежал неподвижно, а она — рядом, не разжимая пальцев, сцепленных с его.

И она думала: «Теперь это ненадолго. Что-то мне подсказывает».

Ей было жаль, и все же она ликовала. Ей хотелось броситься в его объятия и просить прощения. Ей хотелось сказать: «Я желаю вам смерти, Людовик, и ненавижу себя за это, но не могу избавиться от этого желания».

Она долго не могла уснуть. Она все думала о раскаленном бальном зале, и ей казалось, она все еще слышит звуки музыки, смешивающиеся с воем ветра за окном. Лица мелькали в ее сознании. Франциск, худой и алчный… алчущий ее тела, наполовину любящий, наполовину ненавидящий ее после того турнира, где Чарльз его одолел. Луиза, настороженная и испуганная, ее взгляды, что скользили по всему ее телу, полные боязливых догадок. И Маргарита, так тревожащаяся, чтобы путь ее брата к трону не был прегражден. Король… чей дух жаждал большей любовной пылкости, чем могло позволить его тело.

Она думала о Чарльзе на арене — об ужасном миге, когда ей показалось, что немец вышибет его из седла и, возможно, ранит. Затем она вспомнила его — победителя, получающего приз из ее рук.

Сколько еще? Сколько? — спрашивала она себя.

Ответа не пришлось ждать долго.

Она никогда не забудет то утро Нового года, когда зимний свет просочился в опочивальню и упал на серое лицо мужчины в постели. Она склонилась над ним с глубоким состраданием и произнесла:

— Людовик… вам сегодня очень дурно?

Он не ответил. Он даже не понял, что это говорила его прекрасная королева.

И тогда она осознала, что день, о котором она молилась и которого так ждала, настал.

Дверца клетки открывалась. Скоро она будет свободна.

И все же, глядя на это иссохшее лицо, на пустые, невидящие глаза, она смогла лишь прошептать:

— Какая жалость!