Но на следующее утро, когда король поднялся и она осталась со своими фрейлинами, она подумала о Чарльзе и задалась вопросом, думает ли он о ней в этот день. И тогда ей показалось, что она осквернена, и ее охватила глубокая тоска.

Она прошептала леди Гилфорд:

— Отошли остальных.

Леди Гилфорд так и сделала, и, когда они ушли, она заключила Марию в объятия и стала качать ее, как в детстве, когда Мария нуждалась в утешении.

— Моя дорогая принцесса, — пробормотала она. — Расскажи Гилфорд.

— Гилфорд, все кончено.

— И ты очень несчастна?

Мария кивнула.

— Из-за Чарльза.

— Полно! — сказала леди Гилфорд. — И ты думаешь, он сейчас рыдает из-за тебя?

— Ему очень грустно из-за меня, Гилфорд.

— Но король был добр?

— Он добр. Если бы не это, я бы, без сомнения, его убила. И он очень стар. Он быстро уснул. Но я не спала, Гилфорд. Я лежала и думала…

— И ты смирилась. Я это чувствую, дорогая. Я так хорошо тебя знаю.

— Это ненадолго, Гилфорд. Вот почему.

И вдруг она обвила руками шею леди Гилфорд. Впервые она дала волю таким бурным рыданиям.

Вошел король. Он увидел слезы, увидел объятия.

Мария вскочила на ноги, а Гилфорд поднялась и сделала глубокий реверанс.

Людовик улыбался.

— Оставьте нас, — сказал он леди Гилфорд, и та вышла.

Мария, с мокрыми от слез щеками, стояла, ожидая, что муж спросит о причине ее слез, но он этого не сделал. Ей предстояло узнать, что правила этикета при французском дворе предписывали не замечать и не упоминать ничего, что могло бы вызвать неловкость.

— Любовь моя, — сказал Людовик, беря ее руки и целуя их, — я пришел, чтобы подарить вам это.

Он достал из кармана кольцо, в которое был вправлен один из самых больших рубинов, какие Мария когда-либо видела.

— Благодарю вас, — сказала она. — Оно очень красиво.

— Давайте примерим его на ваш палец.

Он надел ей кольцо на палец и с восхищением подержал ее руку.

— Вам не нравятся драгоценности, моя маленькая королева? — спросил он.

— Они очень красивы, — ответила она.

— Вы должны научиться любить драгоценности. Они вам так идут.

Он взял ее за щеку и нежно ущипнул.

— Сегодня планируется бал, — сказал он. — Мне доставит удовольствие видеть, как вы танцуете. Право, вы легки, как пух, и прелестны, как весенний день.

Утро уже перевалило за полдень, когда леди Гилфорд смогла навестить свою госпожу. Мария взглянула на свою верную наставницу и встревожилась: леди Гилфорд была не в себе, ее глаза дико блестели, а на щеках горел лихорадочный румянец.

Она обняла Марию так, словно боялась ее отпустить.

— Гилфорд, что случилось? — спросила Мария.

— Это прощание, моя дорогая.

— Прощание!

— Мне приказано немедленно отправляться в Англию.

— Но ты не можешь. Ты мне здесь нужна.

— Король иного мнения.

— Хочешь сказать, это он велел тебе уехать!

— Не лично король. Но его желание было доведено до моего сведения.

— Я не понимаю.

— Он считает, что я имею на вас слишком большое влияние. Он хочет, чтобы вы стали всецело француженкой. Он видел вас со мной сегодня утром, дорогая. Ему не понравилось видеть, как вы плачете в моих объятиях.

— Я должна поговорить с ним. Я тебя не отпущу.

— Он уже все решил.

— Но мы же вместе с тех самых пор, как…

— С младенчества, да. Но теперь ты не нуждаешься в наставнице. Ты — королева и жена.

— Я этого не потерплю, Гилфорд. Говорю тебе, не потерплю.

Мария поспешила к двери.

— Куда ты? — в тревоге воскликнула леди Гилфорд.

Мария обернулась, ее глаза пылали.

— Я иду сказать королю, что буду сама выбирать себе фрейлин.

— Дорогая, умоляю тебя, будь осторожна. Ты не сделаешь добра ни себе, ни мне.

Мария не обратила на нее внимания и, со сверкающими глазами и пылающими щеками, выбежала из комнаты.

Это казалось случайностью, но, возможно, ею не было: Маргарита, герцогиня Алансонская, оказалась в приемной, через которую Мария должна была пройти по пути в покои короля.

— Мадам, — в тревоге воскликнула Маргарита, — что-то случилось?

— Моих фрейлин отсылают, — крикнула Мария. — Леди Гилфорд, которая была со мной всю жизнь, отправляют обратно в Англию.

— Мне так жаль.

Мария хотела пройти мимо, но Маргарита сказала:

— Мадам, я хотела бы вам помочь, если вы позволите.

— Помочь мне?

— Да. Вы ведь идете к королю, не так ли?

— Разумеется, я иду к королю.

— Умоляю вас, не действуйте опрометчиво. Король кажется мягким, но, приняв решение, он очень настойчив.

— Если он принял решение в этом вопросе, ему придется его отменить.

— Мадам, простите меня, но вы мало знакомы с нашим двором. Король уже отдал приказ о сокращении вашей свиты. Если вы попросите его позволить вашим фрейлинам остаться, он не сможет исполнить вашу просьбу, потому что уже отдал этот приказ. Всех ваших друзей огорчит, если ваша первая просьба к королю будет отклонена — а она будет отклонена.

— Я нашла короля добрым, — возразила Мария и пошла своей дорогой.

Дофин и герцог Алансонский были с королем, когда Мария ворвалась к ним. Все трое выглядели удивленными, ибо, казалось, королева не знала французского этикета, раз вошла вот так, без доклада.

Франциск втайне позабавился и обрадовался, увидев ее, как, по его собственному признанию, радовался бы всегда. Ей придется усвоить важность этикета при французском дворе; без сомнения, при дворе ее брата изысканные манеры не имели такого значения, как здесь.

Людовик подошел к ней и мягко взял ее за руку.

— Я хочу, чтобы леди Гилфорд осталась со мной, — сказала она.

— Леди Гилфорд? — мягко повторил Людовик.

— Она была моей наставницей с самого детства. А теперь ее отсылают, и она говорит мне, что и другие возвращаются с ней в Англию.

— Ах, да, — тихо сказал Людовик. — Я живу здесь просто, и вам придется делать то же самое. Вам не понадобятся все фрейлины и слуги, которых вы привезли с собой. Так что они должны вернуться на родину.

— Но…

Она перевела взгляд с Людовика на Франциска, который приподнял брови и почти незаметно покачал головой.

Ей хотелось сказать им, что ей нет дела до их французских манер. Она была в гневе, она была в отчаянии, и она даст им это понять.

— Распоряжения уже сделаны, — продолжал Людовик, и, хотя он улыбался и говорил с предельной мягкостью, она увидела в его глазах твердость.

— Со мной не посоветовались, — пожаловалась Мария.

— Моя дорогая маленькая королева, мы не хотели беспокоить вас такими делами, и в моих правилах решать, кто останется при моем дворе.

— Леди Гилфорд…

Король сказал Франциску:

— Приведи сюда мою дочь и твою сестру. Они позаботятся о королеве и покажут ей, что у нее есть новые друзья взамен тех, кто уезжает.

— Но я хочу…

— Вы хотите, чтобы этих дам привели к вам? Будет исполнено.

Мария вдруг почувствовала себя неловкой, юной и беспомощной. Она поняла, что Маргарита Алансонская была права. Глупо было вот так врываться. Ей следовало подождать, пока она останется с королем наедине, и тогда попытаться его убедить. Теперь она все испортила.

Франциск, вернувшийся к королю, бросил на нее взгляд, одновременно нежный и предостерегающий, и она почувствовала к нему теплоту, потому что поверила, что он пытается ей помочь.

Почти сразу же паж доложил о прибытии Клод и Маргариты. Клод выглядела угрюмой, Маргарита — прелестной и полной рвения.

— Дорогие мои, — любезно сказал Людовик, — королева немного огорчена тем, что некоторым ее английским друзьям приходится уезжать домой. Я хочу, чтобы вы двое позаботились о ней, заняли их место.

— Да, сир, — сказала Маргарита, в то время как Клод что-то невнятно пробормотала.

— Идите с королевой в ее покои и объясните ей, как вы намерены быть ей полезны.

Чувствуя себя глупо и раздосадованно, Мария покинула покои короля со своими двумя новыми фрейлинами.

Восторг Людовика по поводу его невесты все возрастал, и, желая возместить ей потерю английских фрейлин, на следующий день он подарил ей усыпанную бриллиантами дощечку для записей и подвеску из жемчуга.

Мария приняла дары с благодарностью, но с внутренним безразличием. Она тут же написала Генриху и Уолси, рассказав им о своем возмущении по поводу отставки ее друзей и умоляя их обсудить этот вопрос с ее мужем.

Но дни шли, и она несколько примирилась с положением по двум причинам. Во-первых, Маргарита стала ее подругой, а Маргарита, по правде говоря, была куда интереснее и занимательнее, чем могла бы быть милая старушка леди Гилфорд. Мать Маргариты, Луиза Савойская, также старалась быть ей приятной, а поскольку дофин искал любой возможности оказаться в ее обществе, она обнаружила, что это обворожительное трио помогает ей пережить трудные дни.

Другой причиной было то, что волнение от свадьбы и последующих дней и ночей оказалось для Людовика чрезмерным. Его подагра обострилась и встревожила лекарей.

Однажды Людовик позвал Марию к своему ложу и, когда они остались одни, взял ее за руку и с сожалением улыбнулся.

— Дорогая моя, — сказал он, — я очень хочу увидеть вашу коронацию и ваш торжественный въезд в Париж, но, как вы видите, я прикован к постели, и мои лекари говорят, что мне было бы неразумно покидать Абвиль еще несколько дней.

— Мне кажется, — сказала Мария, — вы в последние дни отошли от своей спокойной жизни, и это вам не на пользу. Вам нужно больше отдыхать.

— Но, дорогая моя, я хочу, чтобы вы знали, как мы все рады видеть вас с нами, и вполне естественно, что мы должны веселиться. Я желаю, чтобы балы и пиры продолжались.

— Но вам следует больше отдыхать, — сказала Мария. — Я ваша жена и буду на этом настаивать.

Он был тронут, что она так заботится о его здоровье, и Мария поспешила воспользоваться преимуществом. Она взяла на себя роль очаровательной маленькой сиделки и стала отдавать распоряжения в покоях короля.

— Сегодня днем вы будете отдыхать на своем ложе, а я буду сидеть рядом и говорить с вами, если вы пожелаете. Или могу молчать.

Какое очаровательное создание — такая юная, и все же готовая отказаться от удовольствий охоты или пира ради своего мужа.

Он сказал ей это, беря ее руку и целуя ее, и когда она почувствовала, что он склонен к любовным ласкам, она подняла палец и сделала строгое выражение лица.

— В этом вопросе я буду вам приказывать. Вы будете отдыхать, и никаких волнений.

Он позволил ей взять на себя командование. Ему было очень приятно лежать на своем ложе, рядом с этим восхитительным созданием, слушая ее причудливый акцент, который он находил совершенно очаровательным, пока она время от времени умащивала его горячий лоб сладкими мазями. И хотя она позволяла ему гладить свои руки, она была очень настойчива в том, чтобы ласки на этом и заканчивались.

— Я должна думать о том, что для вас хорошо, — говорила эта очаровательная девочка.

Было так утешительно осознавать, что она молода и неопытна, что она принимает его несостоятельность как любовника и даже настаивает, чтобы он не утруждал себя.

Каждый день он дарил ей по украшению. Он отложил для нее несколько безделушек и выдавал их одну за другой — отчасти потому, что был человеком, который всегда любил получать максимальную отдачу за то, что платил, отчасти потому, что она выражала столько же радости от одного маленького украшения, сколько выразила бы от двадцати.

Он думал о том, что, пожалуй, никогда в жизни не был так счастлив, и более всего сожалел, что женился на Марии Тюдор в пятьдесят два года, а не в двадцать два.

Он, конечно, не желал, чтобы жизнь стала для нее скучной. Он отослал ее английских фрейлин, потому что считал, что они имеют на нее слишком большое влияние, и хотел, чтобы, расстроившись, она плакала не в объятиях леди Гилфорд, а в его собственных. Это маленькое недоразумение теперь было улажено, благодаря Маргарите де Валуа, которая была самой блистательной собеседницей, какую только можно было пожелать.

Он послал за дофином. Франциск тотчас явился к его ложу. Людовик был не слишком доволен Франциском; было что-то лукавое в этом Здоровяке. Внешне он был слишком весел, но ведь он не мог испытывать веселья. Если Мария родит сына — а это не было невозможно, — надеждам Франциска придет конец. Так чему же ему радоваться?

Определенно, мальчишка был хитер. Сейчас он, без сомнения, потешался над тем, что старик слишком разволновался из-за женитьбы на прекрасной юной девушке и в результате был вынужден на несколько дней слечь в постель.

— Мой мальчик, — сказал он, — я решил отложить отъезд из Абвиля на несколько дней. Меня беспокоит подагра, и лекари говорят, что мне нужен покой. Поэтому я не могу сопровождать королеву, как мне бы того хотелось, но я не желаю, чтобы все балы и пиры были отменены. Как первый вельможа королевства, вы должны занять мое место рядом с королевой.

— Да, сир.

— Королева все понимает. Более того, она очаровательно заботлива о моем здоровье. Я буду присутствовать на празднествах, но вы должны вести королеву в танце и беседовать с ней, когда я устану.

Франциск склонил голову. Это был долг, который он мог исполнять с величайшим удовольствием.

Франциск был влюблен. Случалось это нередко, но в этой ситуации была особая пикантность.

Он любил ее золотые волосы и ее совершенное тело, он любил ее английский выговор, но больше всего его привлекал тот тлеющий огонь, который он в ней ощущал. Пробудившись, она стала бы страстным созданием, и Франциск жаждал быть тем, кто ее пробудит. Тот факт, что она недавно вышла замуж за короля, привносил в их отношения такой элемент опасности, что делал их совершенно неотразимыми для человека с натурой Франциска.

Ничто не наносило его надеждам большего удара, чем женитьба короля; он даже почувствовал — редкое для него состояние — уныние. Ему нужно было какое-нибудь славное приключение, чтобы придать жизни новую остроту. Просто любовной интрижки было бы недостаточно — у него их было уже так много. Но любовная интрижка с новобрачной королевой, которая могла бы поставить их обоих под угрозу, придала бы жизни то возбуждение, в котором он сейчас так нуждался.

Он постоянно был рядом с королевой. Легкое касание руки, жгучий взгляд, ласковые нотки в голосе, слова, полные скрытого смысла… разве этого было недостаточно, чтобы поведать Марии о его чувствах?

Она притворялась, что не понимает этих знаков, и он был уверен, что это притворство. Она была не так невинна, как хотела, чтобы все считали. И то, что он не был до конца уверен, что творится за этими прекрасными голубыми глазами, лишь добавляло ей очарования.

Он злился, если кто-то другой пытался с ней танцевать; он ясно давал понять, что, пока король нездоров, развлекать королеву — это долг и привилегия дофина.

Мария прекрасно понимала его чувства и была ему благодарна, поскольку эти дни в Абвиле казались ей невыносимо тоскливыми из-за тоски по Чарльзу. Попытки Франциска вовлечь ее в интригу оживляли дни, тем более что она и не собиралась в нее ввязываться, но в то же время было забавно не давать ему этого понять.

Ей нравилось изображать простодушную невинность, словно его намеки пролетали мимо ее ушей. Она ни на мгновение не верила, что чувства дофина были глубоки. Им обоим в это время нужно было возбуждение: ей — потому что она была невестой поневоле, ему — потому что брак, ставший такой трагедией для нее, был трагедией и для него. Она видела, что за беспечной манерой и остроумным легкомыслием скрывается сильное честолюбие. Франциск хотел отомстить Людовику за повторную женитьбу, заведя роман с его женой.

Так она оказалась втянута в интригу, которая ее забавляла, а она отчаянно нуждалась в развлечении.

Луиза разыскала Маргариту. Луиза была в сильной тревоге, Маргарита — в легкой.

— Маргарита, — воскликнула Луиза, — Франциск постоянно с королевой.

— Король нездоров, и долг дофина — заботиться о ней.

— Я хорошо знаю своего сына. Он влюбляется в эту англичанку.

— Она очень красива, — согласилась Маргарита.

— Ты подумала, что из этого может выйти?

— Кое-какие мысли приходили мне в голову.

— Людовик никогда не сможет зачать здорового сына. Но если эти двое станут любовниками… Маргарита, ты можешь сомневаться, каков будет результат? Он будет неизбежен. И она выдаст ребенка за сына Людовика.

— Ты хочешь сказать, что твой внук и мой племянник отнимет трон у своего отца.

— Непризнанный! Это будет трагедия.

— Маман, это плод буйного воображения.

— Это может стать реальностью. Признай это, Маргарита. Франциск, благослови его Господь, силен и мужествен, как и подобает. Он влюблен в королеву, и разве ты можешь сомневаться в чувствах королевы к нему! Она притворяется, что равнодушна. Дорогая моя Маргарита, разве может какая-нибудь женщина остаться равнодушной к Франциску? Говорю тебе, наш любимый рискует потерять трон… не из-за Людовика — бедного немощного старика… а из-за собственных поступков.

— Наш Франциск не дурак, маман.

— Он блистателен, я согласна. Его остроумие сверкает и делает двор веселым местом. Но его чувства сильны, что естественно для всех молодых людей. Стоит королеве поддаться… а как она может не поддаться?.. и мы услышим, что она беременна. Людовик, старый дурак, будет вне себя от радости, и не пройдет и года, как в королевских детских появится маленький дофин. Говорю тебе, мы в опасности… в величайшей опасности.

— Что ты предлагаешь делать, маман? Указать Франциску на опасность?

— Франциск осознает опасность. Он должен. Помнишь, как он всегда искал опасности? Он дерзок — и я не хотела бы видеть его иным, — но дерзость в этом случае может оказаться губительной для его будущего. Я помню, как мальчишкой он выпустил быка во дворах Амбуаза. Он сам его и убил… но он рисковал жизнью и знал это. Он любит риск. Это для него соль жизни. И теперь он готов рискнуть и в этот раз. Я вижу это по его лицу. Я знаю моего Франциска.

— Маман, может, нам поговорить с ним?

— Я не уверена, дочь моя. Он уже не мальчик. Я знаю, что он любит сам принимать решения, и, хотя он выслушает нас учтиво, как и всегда, указав на опасность, мы можем лишь усилить его влечение.

— Мы должны внимательно следить за этой интригой, — пробормотала Маргарита.

— А ты близка к королеве. Ты должна воспользоваться случаем и указать на опасность ей.

Маргарита задумалась. Но нельзя было отрицать, что она тревожилась не меньше матери.

Мария возвращалась с верховой прогулки, и, когда она поднималась в свои покои, Маргарита дала понять, что хочет остаться с ней наедине, и остальные фрейлины были отпущены.

— Моя бедная свояченица не очень счастлива, — начала Маргарита. — Печально, что она так отличается от моего брата. Они не пара. Вы согласны, мадам?

— Они не схожи нравом, но я слышала, что люди разных типов часто привлекают друг друга.

— Бедная Клод! Боюсь, ей неизбежно приходится немного ревновать.

— У нее ревнивый характер?

— Я полагаю, что, как и большинство из нас, она может ревновать, если сочтет, что у нее есть на то причины.

— А у нее есть причины?

— Недавно обретенная прекрасная мачеха, всего на год или два старше ее самой, неизбежно подчеркивает ее собственную нескладность, особенно когда… — Маргарита замялась, и Мария вопросительно подняла брови, — …особенно когда ее муж, кажется, слишком хорошо замечает очарование этой мачехи.

— Вы хотите сказать, что Клод ревнует… из-за меня! — Изумление Марии было явно наигранным, и она хотела, чтобы Маргарита это поняла.

— Франциск так очевидно увлечен вами.

— Так, может, вам стоит поговорить с ним? Могу вас заверить, я не сделала ничего, что могло бы вызвать ревность Клод.

— Он порывист и безрассуден.

— Понимаю. — Мария устремила на Маргариту ясный взгляд. — В таком случае я определенно считаю, что вам следует его предостеречь.

Маргарита положила руку на предплечье Марии.

— Если бы король узнал об этом…

Мария холодно произнесла:

— Могу вас успокоить. В этом деле нет ничего, что, насколько мне известно, могло бы дать королю ни малейшего повода для недовольства.

Она напоминала Маргарите, что она — королева Франции, и не желает далее обсуждать этот вопрос. Но втайне ее это забавляло, потому что она многое узнала об отношениях в этой семье. Луиза Савойская всю жизнь мучилась страхом, что сын Людовика унаследует трон отца. А теперь они зашли так далеко, что поверили, будто она может стать любовницей Франциска и родить ребенка, которого выдаст за сына Людовика.

В ее нынешнем положении было приятно иметь повод для смеха. Франциск так жаждал короны, и все же потребность удовлетворять свои плотские желания была столь сильна, что он был готов рискнуть первым ради второго! А преданные мать и сестра со страхом наблюдали за этим.

Она могла бы сказать им: «Франциск никогда не станет моим любовником. Им может быть лишь один, и он в Англии».

Но знание о плетущихся вокруг нее интригах помогало ей пережить эти тоскливые дни.

Королевский двор пробыл в Абвиле почти две недели, и Людовик начал поправляться. Мария, все еще играя роль сиделки, с тревогой наблюдала за ним, сидя у его ложа.

Он взял ее за руку и сказал:

— Благодаря вашим заботам я начинаю приходить в себя.

— Вы должны быть очень осторожны и не переутомляться, — быстро сказала Мария.

— Не бойтесь. Думаю, через несколько дней мы сможем уехать отсюда, и нашей первой остановкой будет Бове. У меня для вас сюрприз.

Мария широко раскрыла глаза, пытаясь изобразить волнение. Рубин? Бриллиант? Она знала, какими обычно бывают его сюрпризы, и начинала их бояться, потому что ей приходилось изображать энтузиазм, которого она никак не могла почувствовать.

— Мы устроим рыцарский турнир в честь вашей коронации, и я подумал, что вам будет приятно, если мы сделаем его состязанием между страной вашего рождения и вашей новой родиной. Это станет символом дружбы между нами. Люди будут помнить, что не так давно мы сражались друг с другом в настоящей войне. Теперь же мы устроим шуточную битву и посмотрим, кто искуснее в турнирном бою.

— Здесь мало англичан, которые смогли бы достойно себя показать.

— Я знаю, и состязание должно быть честным. Поэтому я подумал, что вам будет приятно, если я напишу вашему брату и попрошу его прислать нескольких из своих самых искусных рыцарей, чтобы бросить вызов нашим. Что я и сделал.

На мгновение она потеряла дар речи. Она спрашивала себя: «Кого пришлет Генрих?»

— Я вижу, что мысль об этом состязании между двумя странами радует вас больше, чем драгоценности. Я доволен.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала Мария.

Он рассмеялся.

— Помните, однако, что вы теперь француженка. Вы должны поддерживать нас, знаете ли.

— Посмотрим, — ответила она.

Они покинули Абвиль и направились в Бове. Пока она ехала рядом с королем, отвечая на приветствия толпы, Мария задавалась вопросом: «Возможно ли это? Пришлет ли Генрих Чарльза?»

Людовик сказал, что просил прислать самых искусных. В таком случае Чарльз должен приехать. Ради чести Англии он должен приехать. Генрих об этом позаботится. И все же, зная о ее чувствах, не сочтет ли Генрих неразумным посылать Чарльза?

Редко она выглядела такой прекрасной, как в тот миг. В ее глазах таилось сдерживаемое волнение, которое не укрылось от Маргариты.

«Королева влюблена? — подумала она. — Неужели все зашло так далеко? О, Франциск, любимый, будь осторожен».

Стоял золотой октябрьский день, когда они въехали в Бове. И когда они подъехали к особняку, где должны были остановиться на ночь, Мария высматривала хоть какой-то знак прибытия английской делегации.

В большом зале был накрыт пир, и она уже заняла свое место за главным столом, когда королю донесли, что английские рыцари прибыли.

— Немедленно введите их, — ответил Людовик. — Мы должны оказать им радушный прием, ибо они прибыли от имени моего доброго брата, короля Англии.

И вот двери распахнулись, и, когда вошли англичане, Мария затаила дыхание от изумления, ибо их вел — что было вполне естественно — Чарльз Брэндон. И вот он подходит к главному столу, его глаза устремлены на короля, и лишь подрагивание мускула на лице выдает, что все его мысли — о молодой женщине, что сидит молча, с пылающими щеками и глазами, сверкающими так, как еще никто во Франции не видел.

Она должна его увидеть. Кто теперь ей поможет? Если бы только леди Гилфорд была с ней! Но Людовик хитро удалил всех ее английских фрейлин, кроме маленькой Анны Болейн, которую он считал слишком юной, чтобы оказывать на нее влияние.

Она не смела довериться никому. Маргарита была подругой — до известного предела, — но лишь до тех пор, пока это не вредило ее брату. И если она скажет Маргарите, что любимый ею человек в Бове и она должна встретиться с ним наедине, Маргарита немедленно заподозрит, что Чарльз может занять место Франциска в той безумной драме, которую они с матерью себе вообразили. Поэтому Маргарита никогда не поможет ей устроить встречу с возлюбленным — более того, ради Франциска она может даже выдать ее Людовику.

Возможно, было бы естественно, если бы она пожелала принять делегацию от двора своего брата. Если они придут к ней, она сможет подать знак Чарльзу, который будет к этому готов.

Так она и поступила, когда англичане во главе с Чарльзом пришли в ее покои. Разумеется, ее французские фрейлины присутствовали. Тем не менее она должна была сделать все, что в ее силах.

Какое счастье было видеть, как он преклоняет перед ней колени, берет ее руку, подносит к губам. Она пыталась передать ему все свои чувства и по пожатию его руки поняла, что он все понял.

— Мне приятно видеть вас здесь, — сказала она.

Он сказал, что ее брат шлет ей нежные послания и что у него есть письма, которые он ей передаст.

— Да… да, — ответила она.

Она должна была принять и остальных, бормотать им любезности. Она должна была сказать им, как она взволнована предстоящим турниром, и что она надеется, они с честью выступят за Англию.

«О, Чарльз, — думала она, — останься рядом».

Он понял. Он был подле нее. Он тихо спросил:

— Вы счастливы?

— А как вы думаете? — ее голос был резким и горьким.

— Вы прекрасны как никогда.

— Я должна увидеть вас наедине, — сказала она. И тут же поспешно добавила: — Вернитесь через пять минут после того, как все уйдут. Я постараюсь остаться одна, если не считать юной Анны Болейн.

Он склонил голову, и она отвернулась, чтобы Норфолк, который был среди прибывших, ничего не заподозрил.

Теперь ей не терпелось, чтобы они ушли, и она боялась, что, если они задержатся еще немного, в ее покои придет король.

Но наконец они ушли, и она отпустила своих фрейлин, сказав, что собирается отдохнуть час, и, чтобы избежать подозрений, оставила при себе маленькую Анну.

Он вернулся, как они и договорились, и она велела маленькой Анне сесть на скамеечку у дверей главных покоев, а сама ввела Чарльза в небольшую смежную комнату. Если кто-то подойдет к двери, Анна должна была сказать, что ее госпожа отдыхает.

Это было опасно, но Мария была готова рисковать. Свидание наедине с Чарльзом стоило любой цены, которую ей пришлось бы заплатить.

Они жадно обнялись.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — я все это время жил мыслями о тебе.

— О, Чарльз! — Она не то смеялась, не то плакала, касаясь пальцами его лица. — Я не могу в это поверить, понимаешь. Все время проверяю, правда ли ты здесь.

Он жадно поцеловал ее.

— Нам нужно быть осторожными, — наконец сказал он. — Ты заметила, как следил за нами Норфолк? Он меня ненавидит.

— К черту Норфолка.

— Согласен, дорогая моя, но он может нам сильно навредить.

— Ты хочешь сказать, он может рассказать Людовику, что я тебя люблю.

— Он может добиться, чтобы меня отослали обратно в Англию.

Это ее отрезвило.

— О, Чарльз, мы должны быть очень осторожны.

— Мне не следовало сюда приходить. Нас могут обнаружить в любую минуту.

— Маленькая Болейн предупредит.

— Этот ребенок нас не защитит. Мария… Мария… что же нам делать?

— Когда Людовик умрет и я стану свободна, я выйду замуж за кого пожелаю. Ты знаешь, за кого.

— Но говорить о смерти короля…

— Это измена, и за нее нас казнят. Тогда мне больше не придется проводить ночи в его постели.

— Тише, Мария. Это было… ужасно?

Ее передернуло.

— Я всю первую ночь не спала, благодаря Бога и всех святых за то, что он старик. Он извинялся за свою одышку, за свою немощь. Мне хотелось крикнуть ему: «Не извиняйтесь, Людовик! За это я готова петь хвалу Господу!»

— И что же…

— Не проси меня говорить об этом. Но с тех пор он болен. Увы, он говорит, что быстро идет на поправку. Все начнется снова. Но это ненадолго, Чарльз. Я чувствую, что это ненадолго. Я уверена в этом, и потому могу терпеть. Ведь у меня есть обещание Генриха, что, когда все закончится, я выйду замуж, за кого мне будет угодно.

— Ты слишком разволновалась.

— Разве я могу с собой совладать? Тот, кого я люблю, здесь, в моих объятиях. Кто бы не разволновался?

— Я не могу оставаться. Можешь не сомневаться, за нами будут следить. Я не доверяю Норфолку.

— Но ты здесь… во Франции. О, это самый счастливый день с тех пор, как я приехала в эту страну. Будь рядом со мной, Чарльз.

— Я буду, пока это в моих силах. Но, дорогая, давай будем осмотрительны… ради будущего.

— Будущего, Чарльз. Я живу ради него.

Они снова крепко обнялись. Затем он выскользнул из маленькой комнаты в главные покои, где сидела маленькая Болейн, и взгляд ее больших темных глаз был полон мечтательных догадок.

Королевская кавалькада теперь двигалась через Пикардию к столице. Людовик уже не страдал так сильно и мог наслаждаться обществом своей невесты. Настроение Марии было переменчивым. Иногда она чувствовала себя мятежной, и бывали моменты, когда она говорила себе, что не вынесет объятий мужа; в другие же она была покорна, ибо после них бедняга всегда казался таким изнуренным. А присутствие Чарльза в свите делало ее безрассудно веселой. Жизнь не была скучной, потому что все это время ей казалось, будто она живет на краю пропасти, ведь с любимым человеком так близко, она боялась, что не сможет и дальше сдерживать свои чувства.

Окружающие замечали в ней перемену. Ее красота стала какой-то особенно трепетной и живой.

«Эта женщина влюблена», — подумала Маргарита, внимательно наблюдая за ней.

И поскольку для Маргариты было немыслимо, чтобы хоть одна женщина осталась равнодушной к Франциску, она, естественно, решила, что Мария влюблена в ее брата.

Так же думал и Франциск, и Луиза. Все они чувствовали, что оказались на пороге взрывоопасной ситуации, гибельной для всех, но неотразимой для Франциска.

Мария стала лучше понимать этих двух женщин, и, осознав причину их опасений, врожденная шаловливость побуждала ее ввести их в заблуждение. В конце концов, они сами первыми выдумали этот миф.

В этом было нечто большее, чем просто шалость; в этом был здравый смысл, потому что, по-видимому, она не смогла скрыть, что влюблена. Никто не мог подумать, что в Людовика, и они не должны были догадаться, что это Чарльз Брэндон. Следовательно, они должны верить, что это Франциск.

Ее манера общения с дофином изменилась; она совершенно открыто показывала, как наслаждается его обществом.

Чем больше нервничали Луиза и Маргарита, тем больше надежд появлялось у Франциска.

А Мария была достаточно развлечена, чтобы втайне посмеиваться, забавляясь за их счет.

Людовик не мог успокоиться, пока Марию не короновали королевой Франции. А поскольку он не хотел въезжать в Париж, пока она не сможет сделать это в статусе коронованной королевы, он торопился с церемонией. Он продолжал почти ежедневно дарить ей какую-нибудь драгоценность и говорил, что очень надеется вернуть здоровье, чтобы стать мужем, которого она заслуживает.

Она отвечала ему — с пылкой правдивостью, — что предпочитает его таким, какой он есть, что он счел очаровательно тактичным. Он обсуждал с ней грядущие празднества, добавляя, что, по его мнению, этот высокий англичанин станет хорошим соперником для дофина.

— С нетерпением жду их поединка, — добавил он. — Я слышал, этот человек — своего рода чемпион при дворе вашего брата.

— Я полагаю, в рыцарском турнире герцог Суффолк уступает лишь моему брату.

Людовик рассмеялся.

— К тому же еще и дипломат, а?

Мария тогда подумала, что французы часто бывают слишком уж тонки; возможно, поэтому ей и доставляло удовольствие водить Маргариту и Луизу за нос.

— Итак, дорогая моя, — сказал Людовик, — я буду вынужден оставить вас в Сен-Дени на несколько дней, потому что мне нужно ехать в Париж. Есть государственные дела, которым я должен уделить внимание. Ваша коронация состоится здесь, а затем последует ваш триумфальный въезд в столицу. Жители Парижа с нетерпением ждут, чтобы приветствовать вас.

— Надеюсь, я им понравлюсь.

— Они полюбят вас, как и все мы. Я сожалею лишь об одном — что должен вас покинуть.

Мария нежно поцеловала его в лоб. Она не хотела, чтобы он увидел облегчение, которое, как она боялась, могло отразиться на ее лице.

Король уехал в Париж, а коронация должна была состояться через несколько дней.

Франциск присоединился к королеве, когда та выехала на прогулку со своей свитой.

— Это единственный способ перемолвиться с вами словом наедине, — пожаловался он.

— Вы обманываетесь. За нами следят и сейчас. Разве вы не знаете, что за нами следят всегда?

— Что за злой рок? Вы приезжаете, чтобы выйти замуж за короля Франции, а ведь этим королем так легко мог бы быть я!

— Вы неосторожны.

— Меня толкает на это ваша красота.

— Вы забываете, что кто-то сейчас напрягает слух, чтобы услышать, что вы мне говорите?

— Уверен, им и напрягаться не нужно. Они должны догадываться. Что еще я мог бы сказать самой прекрасной женщине, которую когда-либо видел?

— От вас можно было бы ожидать, что вы будете верным мужем и будете помнить, что я — жена вашего короля.

— Это было бы слишком многого от меня требовать.

— Не думаю, что королю понравилось бы, знай он, что вы говорите мне такие слова.

— Я не стремлюсь угодить королю.

— Франциск, вы очень безрассудны.

— Вы еще узнаете, что я могу быть и более безрассуден.

— С какой целью?

— Когда я смогу увидеть вас наедине, чтобы все вам объяснить?

— Я слушаю и сейчас.

— Здесь нужны не только слова. Если бы вы пришли в одни покои, которые я знаю…

— Я… пришла в какие-то покои! Не думаю, что я вас правильно расслышала.

— Разумеется, переодевшись. Мы оба будем переодеты. Это можно устроить. Быть инкогнито — это всегда забавно. Вы не согласны?

— У меня не было такого опыта.

— Вас ждет так много восхитительных впечатлений.

— И вы предлагаете себя в наставники?

— Я был бы счастливейшим из смертных, если бы им стал.

Она рассмеялась и замедлила шаг, приблизившись к отставшим фрейлинам.

Франциск был разочарован, но уверен, что добился некоторого успеха. Сопротивление он встретил лишь однажды, и то от бедной, простодушной Франсуазы. Единственная женщина, которая когда-либо ему отказала! Но она была добродетельна; во Франсуазе не было огня.

Как же отличалась от нее эта прекрасная, полная жизни девушка!

В ней была сильная страсть, и он был уверен, что она влюблена.

В соборе Сен-Дени дофин Франциск взял королеву за руку и подвел ее к алтарю. Когда она опустилась на колени на подложенную для этого подушку, из тихого уголка собора за ней наблюдал Людовик. Он не хотел, чтобы люди знали о его присутствии, потому что это был ее день, и он не желал отвлекать внимание от нее.

Глядя на нее, он чувствовал, как глаза его увлажняются. В старости слезы подступали так же легко, как в далекой юности, и он был глубоко тронут ее красотой. Она выглядела такой юной в своих ослепительных одеждах, а эти чудесные волосы, что ниспадали на плечи и которые он так любил перебирать пальцами. Прекраснее королевы во Франции еще не бывало, и он никогда не перестанет сожалеть, что она досталась ему в дни его немощи.

Кардинал де Бри совершал обряд помазания, и она стояла недвижно, как изваяние, пока священное масло лилось ей на голову. Теперь ей в правую руку вложили скипетр, в левую — жезл правосудия, а на палец надели кольцо. Де Бри воздел над ее головой супружескую корону; она казалась слишком массивной для ее хрупкости, и Людовик понадеялся, что от нее не разболится голова.

Церемония коронации подходила к концу, и она двинулась к трону, стоявшему слева от главного алтаря. Дофин должен был подвести ее к нему; и она в своем великолепии, он в своем изяществе — глядя на них, всякий, без сомнения, подумал бы, какая они подходящая пара.

Бедный Франциск! Бедная Мария! Судьба так легко могла бы отдать их друг другу. «Умри я несколько месяцев назад, — размышлял Людовик, — все равно возникла бы нужда в английском браке. Если бы моя бедная Клод не вышла за Франциска, и он был бы свободен…»

Но все было не так. Жизнь не складывалась так гладко. И теперь эта прекрасная юная девушка была его женой, а бедная, нескладная Клод досталась Франциску.

Людовик пожал плечами. В старости понимаешь, что любая слава, любая скорбь со временем проходит. Со временем, да. Ибо время — вечный победитель.

Запели мессу, и Франциск встал за троном, чтобы поддерживать тяжелую корону над головой королевы, облегчая ее бремя.

А после, под звуки труб, процессия в сопровождении первых вельмож и дам Франции покинула собор.

В королевских покоях Людовик обнял свою королеву.

— Теперь вы истинная королева Франции, дорогая моя, — сказал он. — И мне доставило огромное удовольствие присутствовать на вашей коронации.

— Это была впечатляющая церемония, и, надеюсь, я сделала все, что от меня ожидалось.

— Вы держались с совершенным самообладанием, как и всегда.

На мгновение ее тронула его гордость, и ей стало стыдно за то, сколько раз она желала ему смерти. Она по-прежнему желала этого, но ей было жаль, что так должно быть. В этот миг ей захотелось броситься перед ним на колени и умолять понять причину ее желаний. Ей хотелось объяснить: «Дело не в вас лично, Людовик, ведь вы не показали мне ничего, кроме добра. Просто меня принудили к браку, когда я люблю другого, и я не могу жить без надежды однажды обрести свободу».

Она знала, что он проницателен, и часто задавалась вопросом, не понимает ли он больше, чем показывает. Заметил ли он перемену в ней после прибытия английской делегации? Другие заметили — Маргарита, например. Маргарита была умна, но, как и у большинства людей, у нее было слепое пятно, и касалось оно ее брата. Она думала, что любая женщина должна быть влюблена в него и готова последовать за ним, лишь только он поманит. А он, безусловно, манил Марию.

Жизнь была слишком сложна, а ее желания — просты. Она знала, чего хочет — мало кто это знает, — а когда знаешь так определенно, можно проложить к цели прямой путь. Она была уверена в этом так же, как в том, что жива: однажды она выйдет замуж за Чарльза, потому что Людовик рано или поздно умрет, а когда это случится, у нее будет разрешение брата выйти замуж, за кого ей будет угодно. Именно это знание и помогало ей пережить эти дни.

Ей хотелось бы объяснить все это доброму, усталому старику, но, конечно, это было невозможно. Людовик был терпим и снисходителен, но не до такой степени, чтобы принять подобное положение вещей.

Когда они удалились в спальню, она сказала:

— Я так устала сегодня.

— Дорогая моя, — ответил он, поглаживая ее длинные золотые локоны, — для вас это был изнурительный день.

Она легла и закрыла глаза, притворившись спящей. Он наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и лег рядом.

Возможно, он испытал облегчение, ибо тоже очень устал. Он уснул почти мгновенно. Она — нет. Она лежала, дыша как можно тише, пытаясь мысленно перенестись в будущее и напоминая себе, что каждый прошедший час приближает ее к заветному желанию.

А утром Людовик уехал в Париж. Он хотел быть там, чтобы встретить ее, когда она совершит свой торжественный въезд в его столицу.

Грандиозная процессия двигалась к Парижу. Ее возглавлял отряд швейцарских лучников, герольды Франции и Англии и пэры Франции. За ними следовали сами вельможи во главе с принцами крови, и каждый, казалось, старался превзойти всех остальных великолепием своего выезда.

Сама Мария ехала в паланкине. Она была одета в парчу, на голове ее сияла корона, а волосы, распущенные по плечам, делали ее похожей на королеву фей. Рядом с паланкином на великолепном коне, сам сверкая драгоценностями, ехал дофин.

Он легко болтал с ней, но за его словами сквозила неутоленная страсть. Он говорил ей, что ни одна королева, ни одна женщина в мире не сравнится с ней, а она благосклонно слушала, все время гадая, увидит ли она Чарльза на пиру и сможет ли устроить так, чтобы он сидел рядом.

— С тех пор как вы приехали во Францию, вы стали еще прекраснее, — сказал он. — Я спрашиваю себя, отчего бы это.

Она рассеянно улыбнулась, и он продолжил:

— Думаю, я знаю. Вы стали счастливее во Франции, чем были по приезде.

— Возможно, и так.

— И это благодаря кому-то из нас… или одному из нас?

Она улыбнулась толпе, выкрикивавшей ей приветствия.

— Когда мы будем в Париже, — продолжал Франциск, — нам будет легче встречаться.

— В Париже? — лениво повторила она.

— Вот увидите.

— Посмотрим, — повторила она, и дофин остался доволен.

Они достигли ворот Сен-Дени, над которыми была устроена живая картина, и остановились, чтобы полюбоваться ею. Она изображала корабль с матросами, которые пели приветствие прекрасной королеве.

Это была первая из живых картин и так называемых мистерий; они были устроены в нескольких местах города, и у каждой из них кавалькада должна была останавливаться, пока королеве пели хвалу. Таким образом, путь до Нотр-Дама прерывался множеством остановок, и когда они достигли собора, где Марию встретили и где она отстояла службу в свою честь, она начала чувствовать усталость, потому что было уже почти шесть часов. Но долгий день еще далеко не закончился. Ей предстояло ужинать во дворце Сите, но делать это нужно было публично, и во время трапезы она будет в центре внимания. Она не смела показать, как изнурена. Она должна была продолжать улыбаться. И все это время она была настороже, потому что знала: где-то в толпе, уставившейся на нее, был Чарльз Брэндон, и она непременно увидит его на рыцарском турнире, который состоится через несколько дней в честь ее коронации.

Дофин неизменно был рядом; он непрестанно шептал ей что-то, ожидая того ободрения, которого так искал и которое, он был уверен, скоро получит.

Людовик разместился в отеле де Турнель, чтобы, по его словам, все внимание было сосредоточено на королеве. Мария гадала, не рад ли он избежать церемоний. В Турнеле он будет отдыхать в своих покоях, есть простую, специально для него приготовленную пищу и рано ложиться спать, чтобы, когда она к нему присоединится, быть готовым, как он говорил и чего она так страшилась, стать ей добрым мужем.

А пока у нее была передышка, и она старалась забыть о том, что ждет ее в будущем. Эту ночь она проведет одна.

В большом зале дворца Сите Мария заняла свое место на мраморной плите, с которой оглашались прокламации. Зал — двести двадцать два фута в длину — был увешан богатыми гобеленами, а вдоль стен стояли изваяния королей Франции, от Фарамонда, того самого рыцаря Круглого стола, который, как говорили, был первым королем Франции и правил в пятом веке, до самого Людовика XII.

Свиту Марии возглавляли Клод и Маргарита, и она ощущала их пристальные взгляды, особенно когда рядом оказывался Франциск. Ей было жаль бедную Клод, и хотелось сказать ей, что бояться нечего и что она сама не намерена становиться любовницей Франциска. Не то чтобы это помешало ему дать бедняжке повод для ревности.

«Как же все будет иначе, когда мы с Чарльзом поженимся!» — вздохнула Мария.

Она была благодарна судьбе за свое доброе здравие в тот день, ибо это было долгое и утомительное испытание. И когда она сидела в этом великолепном зале, она внезапно увидела среди пирующих английскую делегацию, а с ними — Чарльза.

Через весь зал их глаза встретились, посылая друг другу весточки любви и тоски.

Мария больше не чувствовала усталости. Никто, не видевший дневных торжеств, не догадался бы, что она была их центром. Она была весела, свежа и вся сияла.

Многие, глядя на нее, говорили себе: «Королева влюблена». А поскольку дофин никогда не отходил от нее далеко, и поскольку он тоже не мог скрыть своих чувств, пошел шепоток, что назревает щекотливая неловкость.

— Следите за дофином и королевой! — проносилось шепотом по залу.