Хотя после того, как исчезла Ольга, в лесу не прозвучало ни одного выстрела, у меня на душе было тревожно. Прошло пару часов, а ни волк, ни Ольга не появились, и я немного запаниковал. Что там случилось? Я все чаще стал останавливаться и прислушиваться. Однако ничего, кроме шума речки и леса, я не слышал. «Я должен быть там! – навязчиво стучало у меня в голове. – Опять потеряю Ольгу. Только встретились и снова…»

Существо на моих руках давно притихло и не шевелилось. Я с отвращением смотрел на сверток – это ведь только из-за них, я не могу сейчас быть рядом с любимой. А вдруг она ранена? Я опять остановился. А может спрятать их где-нибудь здесь? Потом вернусь и найду. Ничего – старичок-ребенок потерпит немного, а камню из моего рюкзака, так и вообще все равно.

Я уже даже начал присматривать место, но мне вдруг представилась картина, как живой сверток находит какая-нибудь тварь. Думаю, какая-нибудь крыса не станет разбираться настоящий там ребенок или нет. Я чертыхнулся, проклиная свое, чересчур богатое воображение, и только сильней прижал живой груз к груди. Мысль о возвращении была из разряда – а вот если бы… Я понял, что не смогу бросить эту непонятную поклажу. Похоже, это теперь мой крест. Да и что я скажу Ольге, появившись перед ней без её драгоценного груза. Я знал, что она позволила мне остаться с ними только потому, что доверяет мне как себе. Ведь и она, и полуволк шли на верную смерть, только чтобы спасти эти два свертка.

Солнце скатилось с небосклона. День заканчивался. Спала, пропитанная запахами леса жара и идти стало легче. Наступал отличный июньский вечер. В такие хорошо сидеть на вечерней зорьке, где-нибудь на озере. Но мне измотанному мыслями об Ольге и предстоящей ночевке в лесу, было совсем не до красот природы. Небольшое, казалось бы, тельце существа, с самого начала было тяжелым, а за прошедшие часы, оно основательно прибавило в весе. Я постоянно менял руку, прикладывая «ребенка», то к одному, то к другому плечу.

Хоть надежда, что вот-вот появятся мои спутники, еще совсем не погасла, но я, все равно, начал присматривать место, где бы можно было с наименьшим риском переночевать. Я хотел есть и пить, но не давал себе разрешения остановиться так надолго. Кроме того, пить в походе, в жару было нельзя, я по опыту знал, что после этого обязательно расквасишься. Найду место, остановлюсь, сварю чай, разогрею тушенку и стану человеком, уговаривал я себя.

В общем, про то, что останусь голодным я не переживал. Как-нибудь перебьюсь, не в первый раз. Гораздо больше меня тревожило, то, что Ольга мне ничего не сказала, как и чем кормить младенца. Но пока, он молчал и не проявлял активности – похоже, спал. Думать о том, что будет, когда оно проснется, я не хотел.

Я шел теперь уже не так быстро – усталость и невеселые мысли брали свое. Разок я проверил второй сверток, тот, что был в вещмешке. Как я и думал, с ним никаких перемен не произошло – все тот же голубой полупрозрачный валун.

Все чаще, и чаще, когда появлялась возможность, я спускался к реке. Найти бы остров или хотя бы такое как вчера – полуостровок. Конечно, остров лучше, но это уже был бы верх везения. Я бы переплыл туда, и ночь можно было не бояться тварей. Что же касается людей, то они тоже страшны только днем, так, что ночью я бы смог наконец выспаться.

Правда, Ольга говорила, что «ребенок» боится воды, но думаю, я бы нашел способ переправить их, не замочив даже пеленки.

К тому времени, как тени между деревьями начали сгущаться, я окончательно уверился, что ночевать мне придется одному. Все надежды на то, что с нами будет полуволк и как-то защитит от тварей, теперь исчезла. Да и черт с ним! Как-нибудь переночую, лишь бы они пришли. Лишь бы она была жива!

Темнота еще не полностью захватила в свой плен окружающий лес и речку, когда я нашел что-то, что хоть немного подходило под мои параметры укрытия. Это был старый проржавевший военный понтон. Там, где ржавчина еще не смогла одолеть краску, он поблескивал мокрыми серо-зелеными бортами. Когда-то он использовался, как паром – в довоенные времена на Ирмене было несколько паромных переправ, я это знал еще с тех времен.

Думаю, плавсредство притащило сюда паводком. Он так и уплыл бы, наверное, до самого Ледовитого Океана, но перила, сваренные из металлического уголка, зацепились за обломанное дерево, наклонившееся к самой воде. Они прочно оделись на ствол и теперь, наверное, только какой-то особо мощный паводок мог стащить его с пня. Или, может, когда коряга сгниет, тогда паром снова отправится в свое бесцельное путешествие.

Такие памятники, оставшиеся, от прошлой, обычной человеческой жизни, всегда больно задевали меня. Классно, наверное, было работать на нем паромщиком. День медленно ходить от берега к берегу, а вечером, особенно таким, как сегодняшний, сидеть на берегу у догорающего костерка, пить чай из закопченной кружки и смотреть на реку. «Почему, блин, я не думал об таких простых радостях раньше, когда все это было доступно?». Теперь и хотелось бы, да вот фиг! Вместо этого бредешь вдоль речки с автоматом на плече и с чудо-юдом в руках, и думаешь, как бы прожить еще одну ночь, чтобы другие чудо-зверушки не добрались до тебя.

Я положил сверток на траву, снял и поставил рядом рюкзак, автомат перевесил на грудь и спустился к парому. Я не думал, что кто-то мог спрятаться на этой железяке, но осторожность никогда не лишняя. Три года жизни после Армагеддона приучили к этому.

На палубе, во впадинах лежали вперемешку почерневшие листья, песок и мелкие ветки. Стараясь ступать как можно мягче – чтобы железо под ногами не грохотало, я прошел к будке паромщика на дальней стороне понтона.

Сваренная из того же уголка и обшитая листами жести будка, когда-то была выкрашена в синий цвет, но это была уже не армейская покраска, эмаль слезла почти полностью и лишь в нескольких местах проглядывала из–под ржавчины.

Дверь была закрыта, и я подошел сначала к разбитому окну. Заглянул – никого. Уже смелее я подергал дверь – никакого замка не наблюдалось, но открываться она не хотела. Похоже, её просто перекосило. Я покрутился – ничего, чем можно было заломить непослушную дверь, на палубе не было. Тогда я прислонил автомат к ржавой обшивке и полез в окно.

После пары пинков и удара всем телом изнутри, дверь все-таки сдалась и открылась. Я еще раз оглядел помещение: пустой стол с обломанной пластиковой столешницей; два, пластиковых же, дачных кресла; в углу железная кровать с позеленевшим матрасом. У кровати железный шкаф. На полу валялась посуда и какие-то банки.

Я вернулся на берег, посмотрел по сторонам и выругался – темнело прямо на глазах. Страх ночи, да и вообще любой темноты, уже стал рефлексом. Я забрал свой груз – младенец пошевелился и опять затих – и перенес в будку. Сразу закрыл дверь – хватит рисковать, в любой момент могут появиться зубастые «друзья». Если не заметят, то, наверняка, на судно не полезут, оно стоит тут уже не один год и кругом вода.

Я проверил матрас – с одной стороны, где над ним в крыше светилась дырка, он был сырой. Я перевернул его и положил «ребенка» поперек кровати. Рядом положил вещмешок и автомат. Вернулся к окну, еще раз оглядел берег, потом – пока еще можно было что-то разглядеть – опустился на колени и собрал валявшиеся банки. В одной жестянке из-под «Нескафе», оказался слипшийся кусок, раньше бывший сахаром-песком. Еще в одной оказались окурки, остальные пустые. Негусто, но сахар пригодится. Теперь надо считать каждый кусочек. Над столом у окна висела небольшая полка, на ней, в углу небольшая пластиковый контейнер. Я вскрыл коробочку – рыболовный набор – богаче, чем в шалаше на озере, была даже леска. Неплохо, наверное, было порыбачить вечером прямо с парома. Положил контейнер на стол – не забыть забрать, пригодится еще.

Выбрав банку почище, я осторожно приоткрыл дверь и выскользнул на палубу. Наклонился и прямо с борта пополоскал банку, потом набрал воды. Теперь можно и попить, идти дальше до утра не придется. Выпил почти половину. Потом опять набрал, чтобы уже не выходить ночью. И наконец, я сделал еще одно – отрезал от пеленки небольшую ленточку и подвязал её на берегу, на уровне глаз. Если будут идти Ольга и волк, надеюсь заметят. Я не сомневался, что, заметив метку напротив понтона, Ольга сразу сообразит, где мы.

Вернулся в будку и решил, что пора, наконец, поесть, а то перекусывали мы уже давным-давно. Еще когда были вместе. Стоило мне только вспомнить про Ольгу, как сердце снова заныло. Не то, чтобы я забывал про нее, но когда идешь и постоянно оглядываешься, как бы не нарваться на кого, то отвлекаешься от всяких мыслей. Сейчас же я знал, что мне предстоит ночь переживаний. У меня такой характер – знаю, что поступаю правильно, но буду терзаться, что что-то упустил, где-то сделал не тот шаг. Наверное, у всех людей так, кроме совсем уже толстокожих.

Я съел полбанки тушенки, один хлебец и запил все это большим количеством подслащенной воды. Конечно, я бы с ходу проглотил всю банку, но заставил себя оставить половину на утро.

Я все время поглядывал на живой сверток – он не подавал признаков жизни. Я начал тревожиться. Однако когда я тронул его, он сразу шевельнулся. Живой. Я достал из рюкзака второго «ребенка» – нет, эта штука как была камнем, так и осталась. Интересно, почему же Ольга считала его живым? Я даже полностью раскрыл пеленку, чтобы еще раз посмотреть на загадочную штуку. Черт! Я отдернул руку – стоило только мне погладить поверхность стеклянной «дыни», как камень начал слабо светиться. «Блин, вот этого не надо! Еще заметят». Я быстро замотал камень обратно.

Еще я заметил, как только я начал гладить эту штуку, младенец зашевелился и слабо пискнул. Связано это или нет, я не понял, но продолжать эксперимент не стал. Чем меньше звуков и света, тем больше у нас шансов дожить до утра.

Что еще меня беспокоило, так это то, что ребенок вдруг захочет есть и поднимет шум. Я помнил из прошлой жизни, как плачут дети – не остановишь. В глубине души я, все-таки продолжал относиться к нему как к ребенку. Однако пока он не двигался и молчал. Похоже, если он и ест, то очень редко. «Дай бог, пусть так и ведет себя, до появления Ольги».

Чтобы протянуть время и чем-то отвлечься, я решил сделать ревизию своим вещам. Стол стоял прямо под окном, чтобы не быть на прямой видимости – зрение у тварей ночное, в темноте они неплохо видят – я присел сбоку. Призрачный свет звездной ночи освещал стол, так что я мог видеть темные кучки предметов, а сам я мог в любой момент заглянуть в окно. Но самое главное, на что я надеялся – это были уши. К шуму воды за бортом я привык и уже воспринимал его как фон. Так что, любые шаги по металлу понтона, услышал бы в любом случае, даже если бы это была всего лишь крыса.

Если твари все-таки учуют меня и полезут сюда, прыгать им придется только через угол понтона, которым он зацепился за пень. С остальных сторон вода, так что я могу отбиваться, пока есть патроны. И в любом случае, в конце концов, смогу спрыгнуть в воду. Там я для тварей недосягаем. Правда, что в этом случае, делать с существом, которое, как говорила Ольга, боится воды – я не знал. Но не стал задумываться, в глубине души я сомневался, что кратковременное купание сможет как-то навредить «ребенку», ну а камню тем более.

Я положил автомат на стол, чтобы в случае чего, был под рукой. Рядом магазины. Хотел положить и Стечкин, но решил, что пусть лучше побудет в кобуре, вдруг отойду от стола. Потом взял вещмешок на колени и стал тихонько, стараясь ничем не стукнуть, выкладывать все, что там было. А было там не так уж и много, хотя, когда в сегодняшнюю жару он ехал на мне верхом, мне казалось, там битком набито. И при этом все из железа.

Первым под руку мне попался нож. Вот зачем я его тащу, мне было совершенно непонятно, ведь еще один висел в ножнах у меня на поясе. Оставлю его здесь, – решил я. Хорошее оружие, но уж больно тяжелое. Я положил нож на край стола. Все остальное нужно – два магазина к автомату, граната, котелок с солью, консервы и хлебцы. Уже на дне нащупал что-то непонятное – мягкое и липкое. Быстро вытащил и улыбнулся – склеенные контейнеры с джемом. Один продавило, и он потек. Я облизал контейнер и пальцы – вкусно! Я так давно не ел сладкого. Не удержался и съел содержимое раздавленного контейнера. Второй тоже отложил на край стола, утром, перед походом съем.

Я сложил вещи обратно и затянул горловину вещмешка. Пусть будет под рукой, вдруг уходить придется срочно. Потом подпер голову руками, и уставился в темное окно. Мысли сразу перескочили на Ольгу. Где она, что с ней? Про то, что она может погибнуть, я не хотел даже думать. Это было табу. С ней волк, успокаивал я себя, он не даст ей пропасть.

Глава 10

Все-таки я задремал. Хотя мне казалось, что я только прикрыл глаза и тут же открыл их, но увидел, что за окном все посерело. Рассвет. Сначала я испугался – пока я спал, твари могли и в помещение забраться, но тут же меня отпустило и я, наоборот, обрадовался. Темное время ночи прошло, а у меня ни одного гостя! Конечно, они бы не стали забираться в будку и прятаться – это глупость. Будь они здесь, я бы давно валялся выпотрошенный и с перерезанным горлом.

Блин! Дети! Я резко обернулся и чуть не заорал. Вытаращив глаза, я смотрел на открывшуюся картину. Пеленка валялась на полу, а перед кроватью, держась одной рукой за нее, стоял «младенец».

Черные немигающие пуговки глаз, чужие на младенческом лице, не отрываясь, глядели на меня. Потом он качнулся, запищал и протянул ко мне руки.

– Чтоб тебя, – вполголоса выругался я и кинулся к кровати. Подхватив, я положил его на матрас, потом поднял пеленку, встряхнул и попытался завернуть в ткань.

– Прекрати, пожалуйста, – уговаривал я, словно «ребенок» мог понять меня. – Услышат твари, в момент примчаться. Еще солнце не встало.

Однако ребенок только еще больше разошелся и заорал так, что у меня уши заложило. Совершенно неожиданно для себя, я перевернул существо и хлестнул его розовой попке.

– Заткнись, блин! Помрем все!

Младенец сразу замолчал и повернулся ко мне.

– Прости, брат, – виновато сказал я. – Я чисто рефлекторно.

Про себя я подумал, что будь здесь Ольга, она бы меня убила.

– Ты понимаешь, меня что ли? – вполголоса спросил я. И сам себе ответил: – Понимает. Как я птичьи песни.

Я вдруг почувствовал, что мне стало легче. Словно я нашел себе собеседника. Я наклонился и попросил:

– Ты только не визжи опять, а я не буду тебя пеленать. Можешь полежать так, все равно, нам уходить еще рано.

«Точно – с ума схожу. Посмотрели бы ребята с Поста, что я делаю. Как беседую с неизвестно с кем». Хотя ночью легко было додумать и считать его просто ребенком. При воспоминании о Холме, сразу опять вспомнилась Ольга. Я до боли закусил губу, стараясь прогнать что-то, колом вставшее в горле.

За всей этой возней я не забывал, заглядывать в окно, с каждым разом все более успокаиваясь. Небо над лесом уже порозовело, и я понял, что, наконец, скоро смогу поспать, не боясь тварей.

– Ну, что парень? Через полчаса я лягу, посплю, ты никуда не сбежишь?

Тот лишь упорно пялил на меня глаза. Больше он не пищал и не крутился. Словно моя злость и мой удар, действительно, напугали его. Было такое ощущение, что он что-то обдумывает.

– Да кто же ты такой, черт возьми?

Когда начало вставать солнце, я пристроил сверток рядом, закинул под голову свернутую куртку и вытянулся на матрасе. Уже засыпая, я провел по матрасу рукой, проверяя тут ли сверток, и подумал – надо его как-то назвать.

Я закричал, сбросил с себя навалившихся тварей, и вскочил. Сердце бешено колотилось. Лишь через секунду я осознал, что это был сон, и никаких тварей нет. У стены тихонько попискивал «ребенок», опять следя за мной своими пуговками. «Так вот кто на меня навалился, – понял я. – Заполз, пока я спал». Рядом со мной теперь валялась только смятая пеленка.

– Эй, малыш, ты не ушибся?

Я поднял его и осмотрел. Нет, все чисто.

– Прости, но ты сам виноват, не надо было на меня заползать. Со сна я еще не то мог бы натворить.

Он молчал. Перестал даже пищать. Впрочем, ответа я и не ждал.

– Слушай, а давай я тебя буду звать Иван? Иван Иваныч? Так всегда называют подкидышей. Молчишь? Значит, согласен. У нас, у людей, так считается.

Я положил его на кровать.

– Полежи пока, пойду, осмотрюсь.

Все щели и дыры нашего пристанища, светились ярким белым светом. От стен шло тепло. Похоже, на улице солнечно. Так и оказалось. Едва я открыл загремевшую железную дверь и шагнул наружу, мне пришлось зажмуриться. После полумрака будки, краски дня показались нестерпимо яркими. Я взглянул на часы – нормально, без двадцати одиннадцать – я и хотел поспать часов до десяти. Несмотря на то, что еще только утро, солнце жарило не на шутку. Я подумал, что день сегодня будет еще жарче, чем вчера и идти будет тяжело.

Я немного постоял, осматриваясь, подумал – вернуться за автоматом или нет? – решил, что не стоит. Стечкина хватит. Я с ним уже не расставался, так и висит в кобуре на поясе.

Спрыгнул на берег и опять огляделся. Тряпочка так и висела. Никто на нее не среагировал. Я, конечно, не сильно надеялся, что Ольга и волк будут путешествовать ночью, но вдруг…

На тропе тоже не было ни одного нового следа, только вчерашние вмятины от моих берцев. Да и они в сырых местах почти затянулись. Значит, ни люди, ни твари здесь ночью здесь не были. Где же они?! Где Ольга? Мне опять нестерпимо захотелось бросить все и идти обратно, искать их.

Неужели все-таки конец? Она появилась ниоткуда, пролетела яркой звездочкой, всколыхнув всю мою жизнь, и опять исчезла. Мысли, которые я постоянно гнал, снова полезли в голову. Однако, сейчас, при ярком солнечном свете, справиться с ними, оказалось гораздо легче, чем ночью, когда ты сидишь и напряженно ждешь, не треснет ли ветка под лапой разведчика.

Уже много часов я не слышал ни одного выстрела, вообще ни одного звука, изданного человеком. Для меня это хорошо, значит я оторвался от погони, но это же говорило и о том, что мои спутники тоже где-то далеко. Надо было решать – ждать их, или идти дальше? Я не сомневался, что будь здесь Ольга, она пинками бы погнала меня дальше, на север, куда надо доставить этих «детей». Вернее, одного, камень я, даже фантазируя, ребенком считать не мог.

Но это Ольга – она была явно помешана на спасении Ивана и «дыни», а меня эта её идея как-то не захватила. Я знал, конечно, что пойду до конца и понесу их даже на Северный Полюс, но только если Зумба будет идти рядом. А так, без Ольги, я не очень понимал, зачем все это надо. Да, что там – зачем? Я даже не понимал кто это. И как от ребенка и прозрачного яйца может зависеть наша жизнь. А кроме того, я даже не знал, куда точно надо доставить этот груз – Север большой.

В общем, как бы я не размышлял, чтобы не думал, все сходилось на том, что мне нужна Ольга. И вопрос нужно ставить не так – идти или ждать, а так – ждать здесь или идти искать.

«Надо пожрать, на сытый желудок думается легче». Я решил сделать нормальный обед, с горячим, а то уже, сколько времени питаюсь всухомятку. В глубине души я понимал, что весь этот обед, на самом деле лишь для того, чтобы занять себя. Пока готовлю, пока ем, время будет идти, и не надо выбирать – идти или оставаться.

Вдруг Ольга и Илья, тоже где-то пережидали ночь и сейчас движутся вдоль реки – про себя помечтал я, – как раз к обеду подойдут.

Я набрал сухих дров – солнце уже давно выгнало из лесу утреннюю росу – без проблем развел небольшой бездымный костер и направился за котелком и консервами.

– Как ты тут, Ваня? – спросил я, шагнув в сумрак будки.

– Твою… – выругался я. На кровати лежали только две смятых пеленки.

– Где ты? – я кинулся к кровати и упал на колени. Опустил голову к полу и облегченно выдохнул: – Фууу…

Потом заполз под кровать и потянул ребенка.

– Что ты творишь?

Я вытащил младенца из угла, положил на матрас и сейчас пытался отцепить его ручки от голубого камня. В тех местах, где тело Ивана соприкасалось с яйцом, оно стало темно–синим, и постепенно, эта темнота захватывала весь камень. С большим трудом, мне удалось оторвать маленькие ладошки от камня. «Ни хрена себе, силища!».

– Блин! Будешь себя так вести, я опять тебе по жопе надаю!

До меня вдруг дошло, что от вчерашнего отвращения к этому существу не осталось и следа. И прикасался я к нему теперь, без малейшего предубеждения.

– Что происходит, Иван Иваныч? Почему, ты мне вдруг начал нравиться? Поколдовал?

Однако, немного подумав, я откинул какое–либо его влияние на меня. Похоже, я просто привык к нему. Он один и я один.

– На хрена, тебе яйцо? Ты боишься, что с ним что-то может случиться?

Тот пискнул, словно действительно, отвечал мне, потом сложил руки друг на друга и затих. Не могу поклясться, что понимаю его мимику, но мне казалось, он выглядит довольным.

– Чему радуешься? Что за яйцо подержался?

Я понятия не имел, что сейчас произошло, хорошо это или плохо? И подсказать было некому. На всякий случай, завернул яйцо-дыню в пеленку и положил на стол, подальше от ребенка.

– Слушай, мне некогда, у меня сейчас костер прогорит. Ты давай полежи спокойно, а я пойду, приготовлю поесть.

Я прекрасно понимал, что говорю на самом деле сам с собой, но мне от этой беседы было легче. И я решил – черт с ним! Буду сходить с ума дальше.

Я помешивал в котелке свое варево – полбанки тушенки и вода – ждал, когда закипит и глотал слюну. Запах был умопомрачительный. Я не выдержал, зачерпнул ложкой жижу, подул и поднес к губам. Попробовать я так и не успел. Из-за поворота реки вырвался вертолет. Он шел так низко, что на воде разбегались волны от воздушного потока.

Еще ничего не сообразив, я упал на землю. Вертушка проскочила за считанные секунды, и скрылась за деревьями. Увидели или нет? Вообще не должны – со стороны реки меня прикрывали кусты. Размышлять было некогда – паром, наверняка, привлечет их внимание. Я тоскливо глянул на готовую похлебку, потом решительно перевернул её в костер. Котелок я оставлять не собирался.

Быстро притоптал задымившие угли и побежал к парому. Но не успел – вертолет вернулся. Теперь он шел, с другой стороны, снизу. «Сразу развернулся, значит, точно заметили». Я опять упал и вжался в землю. Вертушка теперь летела не так быстро, хотя я понял, что зависать она не собирается. «Может решили просто проверить на всякий случай подозрительное место. Наверное, понимают, что посудина на воде самое-то для ночлега. Твари воду не любят».

В этот момент, перекрывая гул двигателя, по ушам хлестанула длинная очередь крупнокалиберного пулемета. Хотя тело требовало еще сильней вжаться в землю, я оторвал голову от травы. Стреляли в открытую пассажирскую дверь. В темном провале борта билась яркая звездочка. «Восьмерка» опять ушла вдоль реки. Я вскочил и помчался к понтону – успею, пока они развернутся. Еще подбегая, я увидел, что натворил пулемет – в рифленых листах палубы строчкой светились вогнутые ровные дыры. Строчка пересекала весь понтон и будку. Сердце у меня екнуло. Я с ходу запрыгнул на дерево, с него на палубу, подскочил к будке и рванул дверь. В потолке светились дыры. Стол же просто развалился, пеленка, на которой лежало яйцо лохмотьями топорщилась среди обломков. Конец камню понял я, и тут заметил шевелившегося там же Иван а. Я только сейчас понял, что до сих пор держу в руках котелок – в горячке так с ним и бежал. Бросил его в угол.

Я схватил завизжавшего ребенка и кинулся обратно к двери. Здесь оставаться нельзя, если вернутся москвичи и опять пройдутся пулеметом по будке, тут искрошит все. Однако удержать в руках младенца, оказалось непросто – оказалось он еще сильнее чем я думал. Ручки оказались, словно отлиты из железа. Одним движением он разжал мои руки и выскользнул на пол. И теперь он не полз, а летел по полу. В одно мгновение, малец опять оказался там, откуда я его только что достал.

– Ты идиот, Ванька! Сдохнешь же!

Моя спина словно чувствовала направленный в неё ствол. Каждую секунду я ждал смертоносного ливня, а его все не было. Я уже хотел бросить этот голубой камень – что, в самом деле, не помирать же мне за компанию – но что-то в глубине души не дало мне это сделать. Я тоже упал на колени и принялся лихорадочно раскидывать обломки стола. Что же внутри яйца? Я ни капли не сомневался, что сейчас увижу осколки. Рваная пеленка, была прямым подтверждением попадания.

Он нашел его первым. Иван откинул кусок древесной плиты и завизжал так высоко, что звук ушел к самому порогу слышимости. Я скривился – звук заполнил все вокруг. Среди трухи под ребенком блеснула синева. Я поймал его и поднял вместе с яйцом. Оно было целым, но стало темно–синим, почти черным. Как оно уцелело – я не понимал: или ни одна пуля не попала в камень, или… Но размышлять было некогда.

Уже не пытаясь отдирать прилипшего к камню младенца я, прижал обоих к груди и побежал на улицу.

Еще внутри я почувствовал, что что-то изменилось вокруг, что-то было не так. Лишь когда выскочил наружу, увидел, что произошло. Понтон тонул. Дальним краем, где была будка, он проваливался в реку, а тот, что упирался в берег начал задираться. Крупнокалиберные пули сделали свое дело – наверняка, в днище дыры были уже не такие аккуратные как в палубе. Наверное, металл там порвало в клочья, и вода быстро заполняла танки.

Я на секунду замешкался, оценивая ситуацию, и почувствовал толчок. Приподнявшийся край, не висел больше перилами на пне, и река оторвала паром от берега. Я бы может быть еще успел бы выбраться на берег, но мысль о вещмешке и оружии, остановила меня. А через несколько секунд, бежать было некуда – расстояние между берегом и паромом стало быстро увеличиваться. Мелькнула мысль перебросить ребенка с яйцом на берег, а самому добраться вплавь, но я побоялся, вдруг пораню. А еще через несколько секунд было уже поздно – течение быстро выносило нас на фарватер.

Сторона с будкой тонула все больше. «Лишь бы не перевернулся». Ребенок, похоже, тоже что-то почувствовал – он замолчал и как будто съежился, но при этом яйцо так и не отпускал. Я положил их на горячую палубу и бросился в каюту. Надо забрать вещи и оружие.

Я сидел на матрасе и хмуро рассматривал проплывавшие мимо берега. Рядом на пеленке лежал Иван и задумчиво смотрел своими пуговками в небо. За ним лежало яйцо, оно успокоилось и опять стало голубым. День был прекрасным – солнечным, ярким, ветерок от воды нес прохладу, но мысли мои были мрачными, как осенняя слякоть. Мы плыли вниз по реке, и я ничего не мог с этим поделать. От меня теперь ничего не зависело.

Хотя если разобраться нам не так уж не повезло. Во-первых – вертолет больше не вернулся, видимо не увидев признаков жизни, они просто хотели затопить возможное средство переправы. Во-вторых – понтон так и не перевернулся, вода лишь притопила пробитую часть и паром, так и плыл, задрав один край. Ну и самое главное – все мы до сих пор живы. И я, и Ванька, и Яйцо. Раньше я относился к Яйцу как к неживому, как к камню, но после того, как увидел, что оно реагирует на то, что с ним происходит, мое отношение изменилось. Я даже стал разговаривать с ним тоже. И это общение, ничем не отличалось от разговоров с Иваном – тот тоже никогда мне не отвечал.

Однако плохого было все-таки больше. Теперь у меня не было еды и автомата. Я всегда знал, что крупнокалиберный пулемет – это совсем не то, что пять сорок пять, и даже не семь шестьдесят две. Сам видел, как всего одна пуля из Корда Павла ломала березу толщиной в мою ногу на той стороне дороги. И сегодня одна или две пули лишили меня сразу всех моих богатств. Вещмешок и вещи превратились в пахнущую тушенкой, липкую труху, а автомат разорвало на две части. Повезло еще что «фэшка» не сдетонировала. Врыв гранаты внутри, разворотил бы всю будку. Но запал погнуло и теперь лимонка стала бесполезной железякой. И еще я до сих пор удивлялся, что на яйце ни царапины – на вид оно выглядело совсем не железным.

Кроме того, что я лишился основного оружия и пропитания, было еще одно – я плыл по «воле волн» и я знал, что Ирмень не течет здесь прямо на север. На самом деле он делает большую дугу, сначала направляясь на запад, потом разворачивается и течет на восток. И лишь уже уйдя из нашей области, опять направляется, на северо-восток. Как я понял из слов Ольги, так далеко мне плыть было ни к чему. Так что каким-то способом надо было выбираться на берег.

Ну и наконец самое плохое – Ольга так и не появилась! Ни она, ни полуволк. Я не знал, что думать. Однако думать о том, что она мертва, я себе запретил. Не может быть такого, чтобы мы потерялись, через столько лет встретились опять, а через сутки снова расстались – теперь навсегда. Нет! Не для этого судьба сводила нас. Мы обязательно встретимся. А для этого надо, чтобы я выжил и был там, куда она меня отправила. Она обязательно придет.

Так что сейчас надо разложить по полочкам, что я могу сделать для этой встречи. То, что надо сделать сразу сейчас, и что я буду делать дальше.

Я хотел подняться и случайно оперся ладонью о палубу. Сразу отдернул руку – солнце нагрело железо до ожогов. Хорошо хоть есть матрас – его я вытащил сразу, как только понял, что мы плывем. Побоялся, что та сторона совсем уйдет под воду. А сидеть просто на железе, это то еще удовольствие.

Уже не прикасаясь к палубе, я вскочил и прошел в будку. Надо собрать то, что осталось от продуктов. Это было первое – больше что-нибудь поесть в обозримом будущем мне не светило. Дно котелка, куда я собрал все, что мог найти, закрыла неаппетитная масса. Тушенка, перемешанная с хлебцами, джемом, солью, сахаром и кусочками самого разнообразного несъедобного хлама. После того, как я выбрал из нее щепки, обрывки ткани и упаковки, получилась почти съедобная масса, объемом с обычную суповую миску. Я посчитал, что это нормально – сначала-то я вообще простился с едой. На сегодня и на утро завтра мне хватит, тем более, воды у меня хоть залейся.

Я бы мог вскипятить воду – разломанный стол пошел бы на дрова – и даже помечтал, что хорошо бы запивать это «блюдо» кипятком, но вспомнил, что произошло в прошлый раз и решил, что лучше обойдусь сырой водой. Хотя, если сейчас тут появится вертушка, мне уже в любом случае конец.

После того, как я поел, жизнь, как всегда, показалась мне не такой уж и мрачной. Сытый желудок всегда влиял на меня положительно. Теперь надо было думать, как мне остановить паром, а то так я могу далеко уплыть. Хотя, скорее всего, понтон где-то все равно застрянет, теперь, перекошенный, он осел глубже, но, когда это будет – неизвестно. А мне надо быстрей, Ольга будет искать меня здесь, а не в соседней области.

Я в любой момент мог спрыгнуть и добраться до берега вплавь. И даже, наверное, дотащил бы Стечкин до берега. Надо только выждать, когда паром подплывет ближе к берегу. Но, вот мой груз… Теперь мне даже не из чего сделать плот, чтобы переправить ребенка и Яйцо. Спал я сегодня всего часа три или чуть больше, поэтому решил, что раз все равно ничего сделать не могу – посплю еще сейчас, ночью, скорее всего, не удастся.

– Ванек, ты вообще спишь когда-нибудь?

Спросил я, укладываясь поудобнее. Ответа я не ждал.

– И не спишь, и ни ешь. Мне бы так.

К моему удивлению, тот что-то пропищал, словно отвечая мне.

– Ого, ты со мной разговариваешь?

Я повернулся к младенцу. Но тот больше не издал ни звука. Ни хрена он не разговаривает, – лениво подумал я и перевернулся обратно на спину. «Где же Ольга?» С этой мыслью я заснул.

Что-то не так. Ощущение этого разбудило меня. Еще не открывая глаз, я понял – паром не движется. Рука поползла к Стечкину, лежавшему под рукой слева. Просто рефлекс – будь кто-то рядом, я думаю, давно поднял бы меня пинком, или всадил клыки, не ожидая моего пробуждения. Все зависело от того, человек это или тварь.

Открыл глаза – небо. Оно уже начало терять голубизну дня. Я рывком сел. И вздрогнул. Рядом сидел Иван. Он внимательно рассматривал берег.

– Что за станция?

Тот не поддержал шутку, он просто не обратил на меня внимания, продолжая высматривать что-то свое. Я встал, оглянулся, и сон слетел с меня – паром застрял совсем близко к берегу. Я подбежал к ограждению и заглянул вниз. Даже сквозь темную Ирменьскую воду, было видно дно. Песчаная коса, намытая на изгибе, метрах в десяти от парома выползала из воды и превращалась в неширокую полоску пляжа. Потом небольшой луг, на границе с лесом обрамленный кустарником, а дальше Лес.

Все как я хотел – даже берег был тот, что мне надо.

– Ваня, все. Мы приплыли.

Думать о проблемах буду потом, сейчас надо действовать. Вода в любой момент может сорвать понтон с косы. Шанс упускать нельзя.

Но все-таки сначала я решил пройти в одиночку. Быстро разулся и снял джинсы.

– Иван, никуда не дергайся, я на минуту.

Все оказалось отлично, даже вода теплая. Сначала мне было по пояс, но быстро мельчало и через несколько шагов, я уже брел по колено. Песок хоть и расползался, но не засасывал – обычная речная отмель. Даже не доходя до берега, я развернулся и пошел обратно.

Первыми я перенес младенца, яйцо и свою одежду. Ребенка замотал обратно в пеленку, яйцо в свою куртку. Оставил их на тропе и вернулся на понтон. Во время своих прыжков я чувствовал, как его шатает и боялся, как бы он не уплыл. Поэтому сгреб, все, что могло пригодиться, и что мог унести. Разбираться буду на берегу. Я невесело улыбнулся – после каждой такой ревизии, количество полезных вещей неизменно сокращалось. Хотя сегодня, конечно, день – рекордсмен по невезучести. Что я буду делать ночью без автомата? Хотя в Городе считалось, что на этой стороне Ирменя тварей нет, но мне верилось с трудом. Если они заполнили весь Лес вокруг Города, то, что им мешает распространяться дальше? Хотя мне, наоборот, всегда казалось, что твари пришли из-за реки, с севера.

Я решил, что пока светло, схожу в лес и проверю на счет тварей – есть их следы или нет. И сделаю это сразу, чтобы не мучиться неизвестностью.

Натянул штаны, обулся, проверил Стечкин – патроны теперь на вес золота – и направился к лесу. Едва я шагнул в кусты, чуть не обделался от неожиданности. Прямо из–под моих ног шумно вспорхнула птица. Я выругался не хуже какого-нибудь грузчика. Эта неожиданная встреча, хотя и заставила мое сердце выпрыгнуть из груди, но в тоже время и дала надежду. Птицы очень редко появлялись на Посту, так что я одно время, даже считал, что они исчезли совсем. Мы думали, что это твари сожрали их, как и зверей.

Так что по моей логике выходило, что раз здесь есть живность, значит, твари отсутствуют. Как бы то ни было, но я прошел вглубь леса шагов двести, но не встретил ни одного когтистого следа. Другое дело, что и следов зверья не было. Так, что разведка много мне не дала.

Я вернулся на берег. И вовремя – похоже, у моего наездника начали проявляться какие-то чувства. Он опять стоял и смотрел на меня. Мне показалось, что он потерял меня и переживает. Не знаю, откуда это у меня взялось, на самом деле его личико абсолютно ничего не выражало. Наверное, я сам уже начал наделять его человеческими эмоциями.

– Не боись, парень. Никуда я от тебя не денусь.

Я присел на корточки рядом с ним и спросил:

– Ты бы лучше подсказал мне – что делать дальше? Идти на север или подождать Ольгу и полуволка?

Тот лишь глянул на меня и вдруг завалился обратно на траву.

Я улыбнулся:

– Хорошо тебе. Увидел, что я рядом – значит, проблем не будет. Игорек все решит. Можно отдыхать. Ладно, отдыхай.

Все-таки я решил подождать. Мне почему-то казалось, что Ольга и Гном пойдут той же дорогой, что и я. И сегодня я обязательно увижу их на той стороне.

Но увидел я не их. Похоже, доля невезения, отмеренная на этот день, еще не закончилась. На той стороне из-за поворота появился человек. Из кустов, на открытое место шагнул рослый мужик в пятнистом камуфляже. На груди автомат, руки на автомате, на руках обрезанные тактические перчатки. Спецназ. Москвичи. Он сразу уставился на понтон. Еще секунда и он заметил меня.

Я понял это, потому что мужик закричал и, срывая автомат, побежал вдоль берега. Выбора у меня не было – я быстро схватил то, что лежало рядом – это оказался нож, от которого я хотел отказаться, сунул его в карман, подхватил под мышки ребенка и яйцо, и помчался к спасительной стене леса.

Сзади раздался треск разрываемой ткани – короткая очередь из Калашникова. Меня ужалило в икру, я споткнулся и рухнул. Яйцо и Иван улетели вперед, в кусты.