В течение часа караван шел как обычно и подчинялся управлению. Плицы колес часто-часто шлепали по воде, возмущая зеркальную поверхность и разрывая отражения окружающих предметов. Два вала расходились по бортам и катились к ярам. За кормой, на буксире, борт о борт, крепко счаленные в два пыжа, спокойно шли тяжелые стальные баржи с низкими покатыми палубами.

На корме «Днепрогэса» темнели фигуры людей, которым уже начинало казаться, что ничего особенного нет в двойном возе, и мало-помалу все стали расходиться.

— Длинь-длон, длинь-длон, — пробили склянки на носу.

Вскоре палуба совсем опустела. Остались только вахтенные матросы. Впереди, сколько хватал глаз, река была широкой, с плавными поворотами, Ефремов, всё время находившийся рядом с Троповым в рубке, сказал:

— Ну, вот и мне заступать на вахту.

Тропов снова открыл журнал и записал: «Плес широкий. Баржи ведут себя хорошо. Идем с опережением графика на пять минут». Ефремову не хотелось, чтобы капитан уходил с мостика. На минуту он представил себя одного в рубке при проходе через Вандовскую воложку и серьезно задумался. Он не испытывал страха, но ясно отдавал себе отчет в той большой ответственности, которая сейчас ляжет на него, и страстно желал, чтобы Тропов остался с ним, потому что в его присутствии все казалось проще. Он покосился на худую, стройную, как у юноши, фигуру Тропова, увидел его спокойный взгляд, устремленный в речную даль, и подумал, что в трудную минуту всегда особенно ярко проявляются душевные качества человека и что веселый и жизнерадостный Тропов обладает большой силой воли и бодростью духа.

Ефремов любил Тропова и ему казалось, что он хорошо его знает. Товарищам он говорил о капитане так: «Добрый, умный, напористый. В общем, свой парень». А сейчас, глядя сбоку на капитана, который был почти одного с ним возраста, он понимал, что такая характеристика слишком мелка, что капитан настоящий русский, советский, большой человек. Он проникался всё большим уважением к нему, и в его присутствии он и сам будто становился лучше.

Преодолев минутное смущение, он сказал:

— Александр Иванович, идите отдохнуть. Вы почти сутки не спали.

Тропов усмехнулся.

— Нет, отдыхать буду после. Сейчас только умоюсь.

Еще до того как пробили склянки, к топке на вахту спустился Ильин. Этой вахты он долго ждал. Привальный гудок его разбудил, и с тех пор он не ложился, чувствуя, что вот начинает осуществляться мечта всей команды, выполняться их обязательство, и что Александр Иванович совершенно спокоен и наверняка проведет воз, который еще никто не водил. И он, кочегар Ильин, тоже участвует в этой проводке, и от него тоже зависит успех, потому что если будет мало пара, то и машина не сможет развивать полную мощность; а механик говорил, что без этого они не смогут провести двойной воз.

Ильин пришел на судно в прошлом году прямо со школьной скамьи. В мае он окончил восемь классов, а в июне он уже поступил на судно. Он мечтал стать судовым механиком и сначала, когда его назначили кочегаром, огорчился и затосковал. Степан Денисович понял его настроение и, ласково потрепав его по плечу, усмехнулся и ободряюще сказал:

— Не горюй, парень. У меня долго не засиживаются на одном месте. Я за двадцать пять лет прошел путь от кочегара до механика, а ты, парень, проделаешь этот путь за пять лет.

Степан Денисович сказал правду. Уже заготовлен приказ о продвижении Ильина на должность масленщика.

Ильин снял фланельку и остался в одной майке. Ночной кочегар Вахтуров сказал, что сэкономил двенадцать килограммов мазута и хотел было уйти, но Ильин задержал его:

— Нет, замерим раньше.

— Ты что, не веришь мне? — обиделся Вахтуров, набросив на плечи бумажный китель.

— А ты не обижайся, Вася, — миролюбиво сказал Ильин. — Дружба — дружбой, а служба — службой.

Эту самую фразу говорил кочегарам Степан Денисович, когда советовал перед началом рейса замерять топливо, чтоб соревнование было соревнованием, и каждый знал, сколько он сэкономил.

После замера оказалось, что Вася дал правильные цифры.

— Маловато, — заметил Ильин и самодовольно улыбнулся, потому что был уверен, что он сам сэкономит больше.

Ильин остался один у топки. Форсунка мерно гудела. На манометре стрелка дрожала и колебалась между цифрами 13 и 14.

Ильин посмотрел на водомерное стекло, потом в очко огневой камеры. Огонь в топке был чуть-чуть бурый. Ильин решил, что это скверно, и слегка повернул вентиль. Минут десять он провозился с вентилем, пока не отрегулировал пламя: оно стало ярко белым, а на манометре стрелка легла на 14.

Ильин выпрямился и обтер руки паклей. В кочегарке было жарко, тускло горела лампа, и ее огонек отражался на меди манометра и медных краниках. Шея, спина и руки Ильина покрылись потом, он этого не чувствовал и всецело был поглощен своим делом. Только когда за его спиной раздался голос Степана Денисовича — «хорошо, хорошо, Савва», Ильин оглянулся, вытер пот и радостно показал на манометр:

— Ровно 14.

— Так держи!

— Есть так держать, — ответил кочегар, подражая матросам на мостике.

Прошел час, другой, третий; скоро кончалась четырехчасовая вахта Ильина, а ничего особенного не произошло, и в машинном отделении было всё в порядке.

Успокоившись на той мысли, что штурманы, вероятно, преувеличивают трудности, Ильин стал подсчитывать, сколько он сэкономил топлива. Экономия у него получилась втрое большая, чем у Вахтурова.

В это время на мостике вахта протекала так же мирно и обыденно; однако Тропов не уходил.

Время шло. Тропов уже два раза записывал в журнале, что плес широкий, что караван хорошо идет и опережает график на пятнадцать минут. Салауров два раза приносил радиограммы от Боброва, просившего сообщать о всех стадиях рейса и особенно о прохождении воложек.

Один раз Тропов, спустившийся в радиорубку, услышал сквозь шум и свист в эфире голос Боброва и сказал ему, что сам он не считает возможным подходить к радиоприемнику и что он через Салаурова будет передавать радиограммы.

— Пока всё в порядке, идем хорошо, — сказал он в микрофон.

Каждый час отбивали склянки и каждые четыре часа сменялись вахты. А Тропов всё не сходил с мостика. Когда Жмыхин поднялся на мостик в свою вахту и понял, что Тропов не оставит его одного, штурман ободрился, смелее отдавал распоряжения и как будто забыл о своих недавних страхах.

— Ну, что ж особенного в двойном возе, — сказал Тропов, когда под управлением Жмыхина караван легко выполнил маневр поворота.

Жмыхин усмехнулся и хотел сказать, что «сейчас легко, а вот у Вандовской», но промолчал.

Приближались к Вандовке.

Плес заметно стал меняться, сузился, и течение стало сильнее.

Было часа три дня. Два ленивых облачка ползли по небу, отражаясь в воде. Они сначала как будто стремились соединиться, но постепенно расплывались и таяли в вышине… Караван проходил мимо тучных лугов. Вдали, на холме, виднелась башкирская деревушка. Четыре трактора, издали казавшиеся жучками, ползли по черным квадратам земли. Возле пролегала балка, и на дне ее блестел ручеек, впадавший в Светлую. Трава была зеленая, сочная, и у балки паслось стадо коров. За балкой река делала крутой поворот.

Тропов встал с высокого табурета, посмотрел на баржи, на приближающееся колено реки и подошел к штурвалу. Жмыхин молча и с нескрываемым чувством радости посторонился, поняв, что капитан берет на себя командование.

— Право на борт.

— Есть право на борт, — отчеканил Матвеев и энергично повернул штурвал. Стрелка аксиометра показала, что руль лег туда, куда следует.

— Так держать.

— Есть.

Приближалось колено, очерченное не слишком резко. Тропов снял трубку телефона, и тотчас ему ответили одновременно с обеих барж.

— «Лабе» и «Коле» положить руль налево, — приказал Тропов и, оглянувшись, увидел, что нос «Колы» шел на песок.

У Жмыхина сильнее забилось сердце и расширились глаза, и если бы капитан заглянул в них, то увидел бы нескрываемый страх. Но Тропов вовсе не замечал Жмыхина. Он позвонил в машинное отделение и приказал:

— Самый полный!

Через полминуты плицы колес еще яростнее зашлепали и еще неистовей вспенили воду.

— Прямо держать!

Перед пароходом, успевшим проскочить колено, лежал ровный плес. Тропов увидел, как буксир натянулся и оттащил «Колу» от берега. Казалось, будто стальная баржа во что бы то ни стало решила забраться на пески, а ее не пускают, и она с сожалением отходит.

Тропов крикнул в телефонную трубку новое распоряжение и увидел, как шкипер вращает огромный ручной штурвал. «Кола», а вместе с ней и «Лаба», отошли от берега, повернулись, и носы их приняли нормальное положение. Кормы барж избежали окатки. Пески остались позади. Тропов сел на табурет и весело сказал:

— Что ж вы, Семен Кузьмич, не записываете? Ваша вахта. «Жиктоберское колено пройдено в 15.45». Жмыхин записывал в журнал то, что диктовал Тропов, и думал, что капитан большой человек. А Тропов сам удивлялся, с каким хладнокровием он проделал этот первый сложный маневр. И ему было весело. Эта первая борьба и первая победа, хотя и легкая, окрылила его. Но он вспомнил, что и Севрюгин с двойным возом благополучно прошел это колено.

Едва миновали Жиктоберское колено, как на мостик поднялась Леля с кастрюлей и тарелками.

— Мама сказала, чтоб ты всё съел.

Тропов почувствовал, что он действительно голоден и что надо подкрепиться. Приближались Вандовская воложка и Каменный яр.

— Так и сказала мама? — спросил он у дочери.

— Ага; она еще сказала, чтобы ты ел с хлебом и не стоя.

Тропов рассмеялся, и даже Жмыхин не мог удержаться от улыбки. У Тропова было такое ощущение, будто он давно-давно не видел Нину… Он сделал как раз обратное тому, что она просила: стоя проглотил несколько ложек супу и каши, откусил кусочек хлеба и отослал всё назад.

— Скажи маме, что мне нельзя много есть сейчас, а то спать захочется. Вот после Вандовской. А мать спала?

— Нет.

— Вы разве дадите! Скажи маме, чтоб отдохнула. А то ночью опять не уснет.