Бобров прислал на «Днепрогэс» радиостанцию и штатного радиста. Это оказался демобилизованный моряк, знаток своего дела, за плечами которого было несколько лет работы в Арктике. Его звали Виктором Салауровым.

Он быстро установил радиостанцию в лучшей каюте на корме и стал переговариваться с управлением. Леля, Вера и другие ребятишки целыми часами стояли, прижав носы к стеклу и разглядывая блестящую аппаратуру.

Потом Бобров прислал телефон и его установили в штурвальной рубке. Он обещал, что и на баржах тоже будут установлены телефоны, и Тропов сможет передавать свои распоряжения шкиперам по телефону.

Была середина мая. «Днепрогэс» поднимался с двумя порожними баржами. Еще утром Тропов послал в управление радиограмму, чтоб приготовили двойной воз. Но прошло уже несколько часов, а ответа не было. В Светлой еще было много воды, но кое-где уже обнажились пески. Глядя на эти пески, Тропов нервничал: ему было жаль уходящих полноводных дней.

Солнце опустилось за лесом, и белое облако, убегавшее на запад, окрасилось в розовые тона. Вдали на реке показался дымок. Дымок стлался по светлому небу, растягивался и превращался в легкую темную тучку. Вскоре Тропов разглядел в бинокль небольшое судно и узнал в нем «Пинегу» Севрюгина. Еще через полчаса оба каравана сблизились. Тропов замедлил ход. На мостике встречного парохода, за которым на буксире тянулась одна стальная баржа, уже не трудно было различить фигуру Севрюгина. Он тоже замедлил ход. Кругом было тихо. Только плицы колес гулко шлепали, и пенящаяся вода валом уходила назад. Валы сталкивались; и суда качались на волнах. Севрюгин с мостика крикнул в рупор:

— Почему не ведете двойных возов?

Тропов ответил, тоже через рупор, что еще не дают, но он надеется в этот раз взять.

— Требуй! Телеграфируй в Москву… — кричал Севрюгин.

Суда уже разошлись, и голос старика слабел:

— М о с к в у у у… — слышалось издали.

Вечером, когда в небе зажглись звезды и отражение их колебалось в воде, Салауров принес на мостик радиограмму. Бобров сообщал, что двойной воз приготовлен. Весть эта быстро облетела всю команду. Ильин, прямо с вахты, еще не умывшись, с измазанным лицом и со следами мазута на руках, прибежал к Тропову спросить, правда ли это. Тропов нарочно при Нине всё подробно рассказал кочегару и велел созвать совещание.

Со дня покупки машины Нина не разговаривала с мужем и уже собрала свои и детские вещи. Корзинка, чемоданы, ящики, связанные, лежали в углу. Однако в прошлый рейс, когда доставили нефтянку на призатонской пристань, Нина не сошла, и Тропов понял, что она отложила свое намерение, потому что, вероятно, хотела присутствовать при проводке двойного воза. И в душе Тропов был благодарен ей за это. Он уже не чувствовал обиды и думал, что у него руки, действительно, как решето и что деньги в них не держатся. Он лишь недоумевал, почему Нина недовольна машиной, которую так хотела иметь. Но долго задумываться над этим ему было некогда, и он решил, что всё само собой образуется, — только бы провести двойной воз!

В час ночи «Днепрогэс» обогнул зеленый мыс, и с мостика открылась величественная панорама: над высокой горой стояло яркое зарево. Откуда-то сверху струились голубые лучи сильных прожекторов. Они прорезали реку и освещали противоположный низкий берег. За высокой горой, вверх по реке, сверкали тысячи огоньков большого города — центра автономной национальной республики, где находилось правление эксплоатационного участка.

Рулевой Матвеев покойно держал руки, на штурвале. Тропов приложил бинокль к глазам. Оба молча любовались открывшейся перед ними панорамой, но внимание их привлекли не огни приближающегося города, а противоположный, как будто ничем не примечательный низкий берег, у которого под лучами прожектора отчетливо вырисовывались силуэты двух больших барж и маленького суденышка, повидимому, катера.

— Это, наверно, наш воз, — сказал Матвеев и поглядел на капитана. В голосе юноши слышалась радость, и взгляд его, казалось, добавлял: «вот она, наша решительная минута».

Тропов уже давно понял, что это его воз, и улыбнулся Матвееву:

— Он и есть.

Должно быть на биржах из-за ярких лучей прожекторов не видели приближения «Днепрогэса». Тропов дал привальный гудок, и еще не успело стихнуть эхо, как на баржах и на катере появились фигуры людей. Послышался слабый гудок — это отваливал катер. Нос «Днепрогэса» уже вошел в голубую полосу прожектора, и тотчас же осветилась лебедка, затем палуба, и через минуту яркий голубой свет залил рубку. Было светло, как в ясную лунную ночь. Привальный гудок разбудил всех на судне. Сергей Ефремов, еще не вполне очнувшийся от сна перед утренней вахтой, вбежал на мостик, поеживаясь от ночной сырости. Жмыхин тоже поднялся на мостик, но всё норовил быть в тени и не попадаться на глаза.

На палубу высыпали матросы и кочегары. Промелькнула фигура маленькой женщины, и Тропов узнал в ней Нину.

«Не спит, беспокоится», — подумал Тропов, и теплое чувство к жене наполнило его сердце. Но уже в следующую минуту мысли и внимание его были привлечены баржами.

Между тем катер пришвартовывался к борту «Днепрогэса». Грузный Бобров легко выскочил на палубу и на ходу крикнул Тропову:

— Ну, вот тебе и двойной воз.

Пока пароход не ушел в рейс, Бобров не расставался с Троповым и вместе с ним беседовал со шкиперами барж «Лаба» и «Кола».

— Понимаете, в чем суть кладки рулей? — переспрашивал их Бобров. — Капитан сам распорядится, как заправлять. А вы — неотлучно на руле.

Шкиперы понимали. Понимали и свою ответственность и обещали всё сделать, как должно.

Салауров присоединил кабели телефонных проводов от барж к пароходу, а матросы взяли на гак буксиры и по указанию капитана соединили с ними «вожжевые». Жмыхин ходил в стороне, и, случайно попавшись навстречу Тропову, отпрянул от него.

— Вы почему не спите, Семен Кузьмич?

Жмыхин ничего не ответил.

— Совсем постарел, — сказал Тропов Боброву.

К трем часам ночи на бардах подняли якоря. Бобров попрощался с Троповым, пожелал счастливого плавания и пересел на свой катер. Тропов дал отвальный гудок. Потом позвонил в машинное отделение и, услышав голос Степана Денисовича, сказал:

— Малый вперед, — а через несколько минут крикнул в переговорную трубу, сверкавшую золотом в лучах прожектора:

— Полный вперед!

Катер Боброва долго шел рядом с баржами, потом повернул назад и, заливаясь прощальными гудками, устремился вверх к сверкающим огням города.

Капитан взглянул на массивные квадратные морские часы, висевшие под потолком рубки, открыл вахтенный журнал и сделал первую запись:

«В три ноль-ноль начался рейс тяжелого каравана. На гаке «Днепрогэса» две баржи «Кола» и «Лаба» с грузом нефти в восемь тысяч тонн, вместо нормы в три с половиной, Отход по расписанию».

Записав, Тропов положил руку на журнал и взглянул вдаль.

«Днепрогэс» уже вышел из полосы яркого света и плыл по темной реке, на которой дрожали черные тени отражавшихся в ней деревьев и прибрежных кустарников. Красные и белые огоньки бакенов тоже отражались в воде, и их отражение тоже дрожало и колебалось в ней. Это были путеводные огоньки, по которым ночью следует караван.

Что-то придется еще записать об этом рейсе, открывшем новую страницу в истории вождения возов по Светлой? Впереди лежал трудный путь, предстояли тяжелые испытания. Да, Тропов знал, насколько стремительно течение Светлой, резки ее извилины и повороты, узки ее воложки, окатисты, как нигде, ее яры и тяжел воз. Никогда еще такого не проводили здесь со дня появления первого парохода. Что ж! А они проведут, а потом будут водить и другие! Так думал Тропов в те несколько секунд, пока глядел вперед на дрожащие огоньки бакенов.

Эти же мысли занимали и рулевого, комсомольца Борю Матвеева, мерно вращавшего штурвал, и штурмана Ефремова, стоявшего за спиной Тропова. Все трое молчали.

Тропов захлопнул журнал. Лучи прожекторов померкли, и лишь вдали всё так же сияло зарево.

Тропов вспомнил, что лет восемь назад, когда он начал здесь капитанить, не было ни этого зарева, ни гигантских корпусов, ни прожекторов, и ему показалось странным, что суда могли плавать без этого радостного неугасающего зарева.

На востоке заалела полоска неба. Вставала новая заря.