На радиостанции управления у микрофона сидел Бобров и, нервничая, говорил радистке, молоденькой блондинке:

— Что за шум? Почему пропал «Днепрогэс»?

За спиной Боброва стояли секретарь парткома Мясников и старший диспетчер Рыжанов. Было часов пять вечера. Лучи солнца падали прямо на приемник. Радистка придвинула к себе микрофон и, не напрягаясь, спокойно, привычным тоном произнесла:

— «Днепрогэс», «Днепрогэс», почему пропали? Я «Рион», я «Рион». Даю счет для настройки.

Из репродуктора неслись какие-то хрипы, свист, потом затикал Морзе.

— Один, два, три, четыре, — говорила радистка.

Бобров нервно оглянулся, вынул карманные часы и, показывая на циферблат, сказал:

— Понимаешь, они должны уже входить в Вандовскую воложку, или даже подходить к Каменному яру.

Вдруг из репродуктора донесся искаженный голос:

— Я «Днепрогэс», я «Днепрогэс». Капитан на мостике. Можно вызвать старшего штурмана.

— Не надо, не надо, — напрягаясь, кричал Бобров, — где идете?

Свист, шум и какой-то гул заглушили ответ. Бобров сердито посмотрел на радистку — та пожала плечами:

— Я тут не при чем, — и стала снова настраивать. Но свист и шум внезапно прекратились, и донесся тот же голос:

— Входим в воложку, проплываем семафор, проплываем семафор. Всё в порядке, всё в порядке.

— Хорошо; вызовите меня у Каменного яра, — сказал Бобров.

За сотни километров от диспетчерской зеленые, нарядные и такие мирные на вид берега сдавили реку, и она, извиваясь в узком русле, неслась более стремительно. Начиналась борьба с буйным характером Светлой, борьба за утверждение нового.

Тропов посмотрел вдаль и не увидел реки. Зеленый кустарник и бархатный берег словно преграждали голубую, неспокойную, переливающуюся ленту реки, на которой играло солнца, отражались пушистые облака, лежали тени берегов и деревьев. Река будто неожиданно обрывалась. Но это не был тупик, а лишь резкий поворот, который с большим напряжением обычно проходили даже с одинарным возом, а с двойным не проходили еще никогда. В дуге поворота, как хорошо знал Тропов, был Каменный яр, где на желтом песке под каменной грядой чернело пятно. Над яром зеленый холм и на вершине его — березка, на которую держали курс все судоводители.

Резким и коротким свистком Тропов вызвал подвахту. Топот ног раздался на палубе. Беглым взглядом Тропов отметил, что подвахтенный матрос Малышев уже стоит у лебедки, устремив взгляд на мостик, и, что называется, «ест глазами» капитана, а Басыров застыл у кормовой арки и тоже смотрит на мостик, ожидая распоряжений.

Тропов звонком предупредил Степана Денисовича, заставив его насторожиться.

Вдоль реки, у берегов, метрах в пятнадцати от песков, на воде стояли бакены: у горной стороны красные, у луговой — белые. Всё казалось таким мирным, тихим и спокойным. На это спокойствие реки не обманывало Тропова. Он хорошо знал, какие могучие силы таятся в невинной на вид суводи у лугового берега, в ее забавных водяных кружочках. А дальше, вглубь от берега, уходила красивая зеленая аллея; но каждый судоводитель боялся и сторонился ее, зная, что в зеленых кустах скрыта коварная протока, которую речники называют «Заманихой», и даже в лоцманских картах пишут «Заманиха», потому что течение затягивает в эту протоку. Подальше от лугового береге!

— Держать на красный бакен, — сказал Тропов и искоса поглядел на штурвал, который Матвеев быстро повернул. Рулевой на лету ловил распоряжения капитана и ловко и быстро вращал штурвал. Он чувствовал, что наступают важные, быть может, решающие минуты.

Жмыхин тоже стоял в рубке и старался не мешать капитану. Он видел, как после гудка, вызвавшего подвахту, из всех кают вышли женщины, дети; Нина прошла на бак, Настя тоже. Дети толпились на корме. В эту минуту один только Николашка оставался в каюте и то, вероятно, потому, что спал.

— Вызвать к наметке, — сказал капитан и махнул рукой.

Жмыхин бросился к рычагу. Короткий, слабый свисток, похожий на тот, которым дети изображают гудок: «пи-пи-пи», послал матроса Басырова на нос. Он с шестом пробежал по палубе, где гулко раздались его шаги. Через минуту донесся его голос:

— Не маячит!

Он опускал шест в воду, вынимал, мельком взглядывал на разметку, снова опускал и между этими движениями успевал прокричать глубину реки, отмеченную на шесте.

— Т а а а-бак, ааа-бак! — то и дело доносилось с носа.

За кормой виднелись баржи, пока еще шедшие спокойно и хорошо рассекавшие воду, а в рубке «Колы» над огромным колесом у штурвала виднелось лицо и плечи шкипера. Тропов позвонил в машину и приказал дать самый полный.

— Есть самый полный, — услышал он голос Степана Денисовича, сегодня отвечавшего точно, чеканно, как и все.

Плицы сильнее зашлепали. Тропов снял телефонную трубку и увидел, как голова шкипера метнулась в сторону и у его уха тоже появилась трубка.

— Рули направо!

Пароход, а через несколько минут и баржи совсем близко прошли у красного бакена и достигли тупика. Новый маневр — и открылся поворот реки. Показался Каменный яр, холм, белая березка на вершине. С каким-то неприятным чувством Тропов увидел, что на обнажившемся из-под, воды песке, у каменной гряды, всё еще оставалось несмытым черное пятно. Ни осенние дожди, ни лед, ни весеннее половодье, ни жаркое майское солнце не уничтожили его. Оно лишь потускнело.

При виде Каменного яра и черного пятна Жмыхин почувствовал слабость, и колени стали дрожать. С кормы, вероятно, тоже заметили яр, потому что все лица обратились в ту сторону, и люди притихли. Скользнув глазами по желтым, каменным пластам, увенчанным толстым слоем чернозема и нежной травой, Тропов подумал, что в природе не всегда всё бывает разумно; иначе зачем бы здесь, на самом повороте, находиться каменным грядам? И не раздумывая дальше, стал держать курс на березку. Так обычно проходили это место. Сначала всё время шли на березку, а метрах в двадцати от берега круто поворачивали.

Березка стояла на самом краю холма, чуть подавшись вперед, точно застыв в вечном поклоне проходящим судам. Когда «Днепрогэс» начал плавание, ее голые ветки понуро висели точно плети, а теперь на них было много нежных листочков, березка помолодела и похорошела. При дуновении ветерка ветки и листья шевелились и березка чуть раскачивалась, и создавалось впечатление, будто она приветливо, грациозно раскланивается. Но сейчас в воздухе не было ни малейшего дуновения, и березка стояла строгая, красивая, неподвижная. Мачта слилась с березкой и заслонила ее белый ствол, и казалось, что ветви растут прямо на мачте. Шли ровно. Нос тихо резал воду, а плицы стучали, вспахивая реку, и гнали вал за валом в сторону от бортов. Из трубы парохода, что стояла за рубкой, вился легкий прозрачный дымок, и в голова Тропова промелькнула мысль, что механик и кочегар молодцы, что у них полное сгорание, и пара, наверно, много.

«Кола» и «Лаба» только сейчас подходили к яру. «Днепрогэс» между тем шел на березку. Тропов уловил момент, когда надо повернуть, и приказал Матвееву положить руль на правый борт. Матвеев резко повернул штурвал. Стрелка аксиометра задрожала и поползла вниз. Тропов оглянулся. «Кола» носом шла на яр. Наступил момент, когда надо было мощью парохода оттянуть нос «Колы».

— Еще, еще, — сказал Тропов, поглядывая на мачту парохода и косясь на стрелку аксиометра. Мачта, как стоял против березки, так и осталась стоять. Судно не поворачивалось и шло на холм, точно хотело штурмовать его и свалить березку. Но не судно страшило: можно было дать обратный ход и отойти от приближающихся песков. Угрожала «Кола». Она шла прямо на яр, точно зловещее черное пятно притягивало ее. «Лаба» тоже стала поджимать «Колу» к берегу. Спасти мог только поворот, именно в этом месте, и оттяжка носа баржи. Задний ход или любой другой маневр, быть может, усугубил бы положение. Матвеев повернул штурвал да упора. Стрелка аксиометра замерла неподвижно. Тропов увидел, что руль лег на борт, но судно не повернулось. Он понял, что руль отказал.

Тяжелый караван барж и свальное течение реки в узком загибе победили машину. Теперь не только «Кола» и «Лаба», но и «Днепрогэс» могли стать игрушкой в руках более могучей силы. Рулевой Матвеев тоже понял это и по спине у него прошел мороз. Он поднял глаза на Тропова. Тропов повертел пуговицу на кителе и оглянулся на баржи. «Кола», видимо, уже попала в поток воды, ударяющей в яр, и он нес ее туда, на гибель.

— Так, — проговорил Тропов, — пока всё правильно.

Жмыхин, бледный, растерянный, понимал всю серьезность положения и сознавал, что всё решается минутами. Услышав замечание Тропова, которому сразу, не раздумывая, поверил Матвеев, Жмыхин засмеялся, и смех его был похож на кашель. Тропов бегло взглянул на него и повелительно крикнул через рупор на нос, где у лебедки стояли наготове Малышев и Басыров:

— Заворачивай левую больную!

Потом капитан посмотрел на Жмыхина и тихо сказал:

— Уходите с мостика.

Малышев крепкими жилистыми руками потянул рычаг, пустив пар в лебедку, повернул барабан и крикнул Басырову, чтобы он приподнял трос. Этой минуты Малышев ждал давно. Он тоже видел, как баржи идут на яр, и, как и все, знал о происхождении черного пятна на берегу. Он смотрел на мостик, и его молодые глаза ясно видели спокойную фигуру капитана, он слышал его твердый голос, а сердце верило капитану и желало удачи… Рука Малышева лежала на рычаге в тот момент, когда капитан распорядился завернуть «больную». В то же мгновение на носу зашумела лебедка.

Как только караван миновал семафор, Нина вышла на палубу и прижалась к баку, следя за баржами. Она знала, что сейчас будут проходить Каменный яр, и волновалась. Чуть поодаль стояла Настя, прижав руки к груди. Другие женщины лепились к каютам.

Когда Нина поняла, что «Кола» попала в свальное течение и пароход не слушается руля, у нее сильно забилось сердце и, кровь отлила от лица. Она прижала к себе Веру, стоявшую рядом, и машинально гладила ее волосы. В висках у нее стучало и кружилась голова. Нина слышала, как на носу парохода гремела лебедка; она посмотрела на «Колу», идущую прямо на яр, и ей стало страшно.

— Врешь, — прошептала она, — Саша не пустит.

Леля и Вера, прижавшиеся к ней, притихли. Они тоже понимали, куда стремится «Кола». Вера заплакала и проговорила:

— Я боюсь, мама, баржа потонет.

Нина уже овладела собой и обрела обычную стойкость.

Не сводя глаз с «Колы», она сказала:

— Не бойся, дурочка, твой отец ведет караван.

Она сделала ударение на слове «твой», вложив в это слово всю свою веру в него и всю любовь. И точно в ответ, с мостика раздался твердый голос Тропова:

— Живей, живей заворачивай!

Он первый увидел, как между березкой и мачтой образовался просвет, как нос парохода отвернул от песков и пошел туда, куда он хотел. Потом заметил это Матвеев, улыбнулся и показал капитану на холм. Тропов кивнул и сказал:

— Внимание, внимание. Всё идет, как по писаному.

Он поднял трубку и крикнул в телефон шкиперу:

— Не трогать рули!

Шкипер что-то ответил, и Тропов возразил:

— Ничего, ничего. Нет… Не трогать! Ждите распоряжений, — и повесил трубку.

«Днепрогэс» медленно отвернул от холма и пошел по фарватеру. И тогда Тропов позвонил в машинное отделение. Степан Денисович метнулся к переговорной трубе и, приняв приказание капитана, ответил:

— Даю на всю отсечку.

Он передвинул рычаги. Пар в цилиндрах сильнее зашипел, поршни, шатуны, валы — всё как будто задвигалось быстрее. Редко приходилось работать на всю отсечку, и это разрешалось только в исключительных случаях. Но сейчас, видимо, на мостике наступала решающая минута, когда машину нужно заставить работать даже сверх ее возможностей.

Медные и стальные части огромной машины сверкали под яркими лучами трехсотсвечовой лампы. В глубине за машиной гудела форсунка. Ильин посмотрел на манометр. Было 14 атмосфер. Пар стоял на марке. На водомерном стекле столбик воды сливался с красной чертой.

Кочегар убедился, что пара много, и подошел к механику.

— Что там делается, Степан Денисович? — стараясь перекричать шум машины, спросил Ильин, показывая на потолок. — Здорово тяжело им?

— Ничего, вывернутся, — ответил механик и послал масленщика посмотреть, что делается на палубе.

«Кола» всё еще шла на яр. Оставалось метров восемь до каменных пластов, до короткой полоски песка, наполовину залитой нефтью, образовавшей темное пятно.

«Днепрогэс» вздрогнул, стальной трос натянулся, и баржа остановилась, упираясь, точно не хотела свернуть с гибельного пути. Но вот она начала медленно, медленно отходить боком. «Кола» и «Лаба» миновали Каменный яр, сделали поворот и пошли за «Днепрогэсом» по фарватеру. Спустя сорок пять минут караван прошел воложку.

В это время в радиорубке Салауров докладывал о положении каравана:

— …сначала отказал руль, — говорил он в микрофон, — «Днепрогэс» потерял управление…

Из приемника донесся голос Боброва:

— А «Кола», что с «Колой»?

— Отошла бортом. «Днепрогэс» получил управляемость. Отошли от песков. Стали на курс по фарватеру. Оттянули нос «Колы»…

Когда руль отказал, а «Кола» неслась на яр, на то самое место, где потерпела крушение баржа Севрюгина, у Тропова дрогнуло сердце. Как ни был он уверен в своем дополнительном правежном устройстве, в своих расчетах на новую кладку рулей, но когда в течение десяти-пятнадцати минут должна была решиться судьба четырех тысяч тонн нефти, он почувствовал всю остроту положения. В голове его пронеслась мысль, что если «Кола» затянет в свальное течение «Лабу», то «Днепрогэсу» уже не одолеть эту страшную силу, состоящую из двадцати тысяч тонн, умноженную на силу течения. Решали минуты. От волнения он сжал пуговицу, боковым зрением скорей почувствовал, чем увидел, что на него смотрит Матвеев (да и не он один) и спокойно сказал — так, чтобы все слышали:

— Всё идет правильно.

И это была правда. То, что отказало управление, не было неожиданностью для Тропова. Он знал, что так должно случиться. И хотя он приготовился к этой минуте, но когда руль лег на борт, а судно не изменило направления, к сердцу его подступил холодок. В следующее мгновение он уже действовал решительно и твердо.

Каменный яр был пройден. Тропов отпустил подвахту. На палубе снова стало тихо. Вахтенный Малышев не торопясь прошел на нос и мерно ударил в колокол.

Длинь-длон… длинь-длон… — прозвучали склянки, и этот звук мирно пронесся над рекой и замер в прибрежном кустарнике. И трудно было поверить, что еще так недавно на судне царило напряжение самого высокого накала, что нервы этого же матроса несколько минут назад были натянуты, как стальные струны, что мышцы его действовали с быстротой мысли, что горстка людей, здесь на палубе и на мостике, поборола стихию и придала небольшому судну несвойственную ему мощь, вписав первую страницу в историю вождения двойных стахановских возов на Светлой.

Длинь-длон… длинь-длон… длинь-длон… — неторопливо отбивали склянки.

Тропов устал и теперь сидел на высоком табурете, опираясь спиной о стенку рубки, и мирно говорил Ефремову:

— Всё было сыграно, как по нотам… Левее, левее держи.

Вахта уже сменилась, и теперь у штурвала стоял другой рулевой — Дима Греков, тоже молодой паренек, который видел с палубы всю картину проводки у яра и досадовал, что он не был назначен в подвахту.

— Вы отдохните, Александр Иванович, — просил штурман, и когда Тропов ответил отказом, шутливо добавлял:

— Моя вахта… Хочу тоже провести.

— Успеешь. Я сам первый рейс. А там всем достанется, — смеялся Тропов.

— Так вы бы освежились.

— Вот это идея. Я быстро. Гляди в оба.

Тропов, принял холодный душ, по-мальчишески пофыркал под сильной струей воды и, почувствовав себя свежим и бодрым, снова поднялся на мостик.